Вот и весь “синий” день. Прочие его происшествия и упоминать незачем – больно уж малозначительны.
Следующий день был “зеленый”. То есть не совсем зеленый, не листвяного цвета, а скорее морской волны – синяк начал густую синеву терять, бледнеть и вроде как подзеленился.
В три часа Пелагий вручил брату Клеопе два полтинника. Поплыли.
Лодочник передал схиигумену для старца Давида лекарство. Израиль взял, подождал чего-то еще. После тяжело вздохнул и сказал нечто вовсе уж странное, впрямую глядя на рыжего монашка:
– Имеяй ухо да слышит кукулус.
– Что-что? – переспросил Пелагий, когда старец уковылял прочь.
Клеопа пожал плечами.
– “Имеяй ухо да слышит” я разобрал – из “Апокалипсиса” это, хоть и не пойму, к чему сказано, а что он в конце присовокупил, не разобрал. “Ку-ку” какое-то. Видно, прав я был про Израиля-то, зря отец эконом меня невежей ругал. Старец-то того. – Он покрутил пальцем у виска. – Ку-ку кукареку.
Судя по напряженно сдвинутым бровям, Пелагий придерживался иного мнения, однако спорить не стал, сказал лишь:
– Завтра снова поплывем, ладно?
– Плавай, пока тятькины рублики не перевелись.
Потом был “желтый” день – из зеленого повело кровоподтек в желтизну.
В сей день старец изрек так:
– Мироварец сими состроит смешение нонфацит.
– Опять по-птичьему, – резюмировал брат Клеопа. – Скоро вовсе на говор птах небесных перейдет.
Эту нелепицу я запоминать не стану, навру отцу эконому что-нибудь.
– Погодите, отче, – встрял Пелагий. – Про мироварца – это, кажется, из книги Иисуса сына Сирахова. “Мироварец” – лекарь, а “смешение” – лекарство, по-ученому микстура. Только вот к чему “нонфацит”, не ведаю.
Он несколько раз повторил: “нонфацит”, “нонфацит” и умолк, никаких бесед с лодочником больше не вел. На прощанье сказал:
– До завтра.
А назавтра лицо Полины Андреевны было уже почти совсем пристойным, лишь немножко отсвечивало бледно-палевым. Того же оттенка был и день – мягко-солнечный, с туманной дымкой.
Пелагию так не терпелось поскорей на Окольний, что он всё частил веслом, загребал сильней нужного, из-за чего лодку заворачивало носом. В конце концов за бестолковое усердие получил от брата Клеопы подзатыльник и пыл поумерил.
Схиигумен ждал на берегу. Про микстуру Пелагий, похоже, угадал верно – старец взял бутылочку и кивнул. А сказал послушнику вот что:
– Не печалися здрав есть монакум. Монашек кивнул, будто именно эти слова и ожидал услышать.
– Ну, слава Господу, вроде болящему получшало, – говорил на обратном пути Клеопа. – Ишь как Давида-то обозвал – “монахум”. Чудит святой старец… Что завтра-то, придешь? – спросил лодочник у странно молчаливого нынче отрока.
Тот как не слышал.
Это, стало быть, было в “бледно-палевый” день, а потом настал день последний, когда всё закончилось.
Столько в этот последний день всякого произошло, что помогай Господь не сбиться и ничего не упустить.
Начнем обстоятельно, прямо с утра.
В девятом часу, когда еще толком не рассвело, с озера донесся протяжный гудок – это прибыл из Синеозерска пароход “Святой Василиск”, с новым капитаном, из наемных. Госпожа Лисицына к этому времени уже попила кофей и сидела перед зеркалом, с удовольствием разглядывая свое совершенно чистое лицо. Повернется то так, то этак, всё не нарадуется. Пароходный гудок она слышала, но значения не придала.
А зря.
После унылого, раскатистого сигнала миновал какой час, ну, может, чуть больше, и в комнату к Полине Андреевне, которая за это время успела позавтракать, одеться и уже готовилась ехать навещать Бердичевского, постучал монах, келейник архимандрита Виталия.
– Высокопреподобный отец настоятель просит вас к нему пожаловать, – поклонился чернец и вежливо, но непреклонно присовокупил. – Сей же час. Карета ждет.
На вопросы удивленной богомолицы отвечал уклончиво. Можно сказать, вовсе не отвечал – так, одними междометиями. Но по виду посланца Лисицына предположила, что в монастыре стряслось что-нибудь необычайное.
Не хочет говорить – не нужно.
Поколебавшись, брать ли с собой саквояж, все же оставила. Ехать в монастырь с оружием смертоубийства сочла кощунством. В убережение от любопытной прислуги замотала револьвер в кружевные панталончики и засунула на самое дно. Поможет ли, нет – Бог весть.
Доехали быстро, в десять минут.
Выйдя из экипажа и оглядев монастырский двор, Полина Андреевна удостоверилась: точно, стряслось.
Монахи не ходили степенно, уточкой, как в обыкновенное время, а бегали. Кто мел и без того чистую мостовую, кто тащил куда-то перины и подушки, а удивительнее всего было видеть, как в соборную церковь протрусили, подобрав рясы, певчие архимандритова хора во главе с пузатым и важным регентом.
Что за чудеса!
Провожатый повел даму не в настоятельские палаты, а в архиерейские, которые предназначались для наиважнейших гостей и в обычное время пустовали. Тут в сердце Полины Андреевны что-то шевельнулось, некоторое предчувствие, но сразу же было подавлено как несбыточное и чреватое разочарованием.
А все ж таки оно не обмануло!
