И Феликсу Станиславовичу сделалось понятно, почему на островах порядок и нет преступлений. Мне бы таких молодцов, завистливо подумал он.
Пока возвращался к месту ночлега по тихим, быстро пустеющим улицам, подвергся приступу вдохновения. Под впечатлением увиденного полковнику пришла в голову захватывающая идея общего переустройства жандармерии и полиции.
Вот бы учредить некий рыцарско-монашеский орден вроде тевтонского, дабы поставить надежный фундамент всему зданию русской государственности, мечтал Феликс Станиславович. Принимать туда самых лучших и преданных престолу служак, чтоб давали обет трезвости, беспрекословного послушания начальству, нестяжательства и безбрачия. Обета целомудрия, пожалуй, не нужно, а вот безбрачие хорошо бы. Избавило бы от многих проблем. То есть, конечно, рядовые полицейские и даже офицерство небольшого чина могут быть и не членами ордена, но высокого положения в иерархии чтоб могли достичь только давшие обет. Ну, как у священного сословия, где есть белое духовенство и черное. Вот когда настанут истинное царство порядка и диктат неукоснительной законности!
Полковник так увлекся великими замыслами, ему так вкусно цокалось каблуками по дубовой мостовой, что он чуть не промаршировал мимо “Приюта смиренных” (что в темноте было бы нетрудно, ибо вывеска на нумерах освещалась единственно сиянием звезд).
Благостный служитель оторвался от замусоленной книги, несомненно божественного содержания, осуждающе посмотрел на постояльца поверх железных очков и, пожевав губами, сказал:
– К вам особа была.
– Какая особа? – удивился Лагранж.
– Женского пола, – еще суше сообщил постник. – В большой шляпе, с сеткой на лице. Немолитвенного вида.
Она! – понял Феликс Станиславович, услыхав про “сетку”. Его мужественное сердце забилось быстро и сильно.
Откуда узнала, где он остановился?
Ах, немедленно ответил сам себе полицмейстер, город небольшой, гостиниц немного, а мужчина он собою видный. Разыскать было нетрудно.
– Кто эта дама, знаешь? – спросил он, наклонившись. – Как зовут?
Хотел даже положить на конторку гривенник или пятиалтынный, но вместо этого стукнул кулаком.
– Ну!
Служитель посмотрел на исключительно крепкий кулак с уважением, неодобрительность во взгляде погасил и украсил речь словоерсами:
– Нам неизвестно. В городе встречали-с, а к нам они впервые пожаловали-с.
В это было легко поверить – нечего прекрасной и изысканной даме делать в такой дыре.
– Да они вам записку оставили. Вот-с.
Полковник схватил узкий заклеенный конверт, понюхал. Пахло пряным, острым ароматом, от которого ноздри Феликса Станиславовича истомно затрепетали.
Всего два слова: “Полночь. Синай”.
В каком смысле?
Медоточащее сердце тут же подсказало полицмейстеру: это время и место встречи. Ну, про время было понятно – двенадцать часов ноль ноль минут. Но что такое “Синай”? Очевидно, некое иносказание.
Думай, приказал себе Лагранж, недаром же его превосходительство губернатор тогда сказал: “Удивляюсь, полковник, резвости вашего ума”. Главное, до полуночи оставалось всего три четверти часа!
– Синай, Синай, поди узнай… – задумчиво пропел Феликс Станиславович на мотив шансонетки “Букет любви”.
Служитель, все еще находившийся под впечатлением от полицмейстерова кулака, услужливо спросил:
– Синаем интересуетесь? Напрасно-с. Там в этот час никого. Николаевская молельня закрыта, раньше завтрего не попадете.
И выяснилось, что Синай – это вовсе не священная гора, где Моисей разговаривал с Господом, вернее не только она, но еще и известная ново-араратская достопримечательность, утес над озером, где молятся святому Николаю Угоднику.
Царственная лаконичность записки впечатляла. Ни тебе “жду”, ни “приходите”, ни что такое “Синай”. Непоколебимейшая уверенность, что он всё поймет и немедленно примчится на зов. А ведь разглядывала его всего мгновение. О, богиня!
Выяснив, как дойти до Синая (верста с лишком на запад от монастыря), Феликс Станиславович отправился на ночное свидание.
Его душа замирала от волшебных предчувствий, а если что-то и омрачало восторг, то лишь стыд за убожество “Приюта”. Сказать, что прибыл инкогнито, с секретной миссией, а в подробности не вдаваться, придумал на ходу полковник. Без подробностей даже еще и лучше получится, загадочней.
Улицы Нового Арарата к ночи будто вымерли. За все время, что Лагранж шел до монастыря, из живых существ ему встретилась всего одна кошка, и та черная.
Мимо белых стен обители, мимо привратной церкви полковник достиг лесной опушки. Еще с четверть – часа шагал по широкой, хорошо утоптанной тропе, понемногу забиравшей вверх, а потом деревья расступились и впереди открылся холм с островерхим теремком, за которым не было ничего кроме черного, испещренного звездами неба.
Бодрой поступью Феликс Станиславович взбежал вверх и остановился: сразу за молельней холм обрывался. Далеко внизу, под обрывом, плескалась вода, поблескивали круглые валуны, а дальше простиралось безбрежное Синее озеро, мерно покачивающее всей своей текучей массой.
