Неведомый, но грозный противник бил без промаха, и каждый удар влек за собой ужасную, невозвратимую потерю. Доблестное войско заволжского архиерея, защитника Добра и гонителя Зла, было перебито, и сам полководец лежал поверженный на ложе тяжкой, быть может, смертельной болезни. Из всей Митрофаниевой рати уцелела она одна, слабая и беззащитная женщина. Все бремя ответственности теперь на ее плечах, и отступать некуда.
От этой устрашающей мысли слезы из глаз госпожи Лисицыной не полились еще пуще, как следовало бы, а парадоксальным образом вдруг взяли и высохли.
Она спрятала вымокший платок, поднялась и пошла вперед через кусты.
Теперь двигаться по территории было легче: Полина Андреевна уже лучше представляла себе географию клиники, да и высокая луна сияла ярко. Мимоходом подивившись мягкости островного “мелкоклимата”, даже в ноябре щедрого на такие ясные нехолодные ночи, окрепшая духом воительница сначала отправилась к дому хозяина клиники.
Но окна белого, украшенного колоннадой особняка были темны – доктор уже спал. Лисицына немного постояла, прислушиваясь, ничего примечательного не услышала и пошла дальше.
Теперь ее путь лежал к коттеджу № 3, обиталищу безумного художника.
Есихин не спал: его домик не только светился, но в сияющем прямоугольнике окна еще и мелькала порывистая тень.
Полина Андреевна обошла третий вокруг, чтобы заглянуть внутрь с противоположной стороны.
Заглянула.
Конон Петрович, быстро перебегая вдоль стены, дописывал на панно “Вечер” лунные блики, пятнавшие поверхность земли. Теперь картина приобрела абсолютную законченность и своим совершенством не уступала – а пожалуй, и превосходила – волшебство настоящего вечера. Но госпожу Лисицыну занимала лишь та часть холста, где художник изобразил вытянутый черный силуэт на паучьих ножках. Полина Андреевна смотрела на него довольно долго, будто пыталась решить какую-то мудреную головоломку.
Потом Есихин сунул кисть за пояс и полез на стремянку, установленную посреди комнаты. Наблюдательница прижалась к стеклу щекой и носом, чтобы подглядеть – чем это художник будет заниматься наверху.
Оказалось, что, покончив с “Вечером”, Конон Петрович сразу взялся дописывать “Ночь”, не дал себе ни малейшей передышки.
Лисицына покачала головой, дальше подглядывать не стала.
Следующим пунктом намеченного маршрута был расположенный по соседству коттедж № 7, где проживал физик Лямпе со своим постояльцем.
Здесь тоже не спали. В окнах всего первого этажа горел свет. Полина Андреевна вспомнила: спальня от входа слева, лаборатория справа. Матвей Бенционович, должно быть, в спальне.
Она взялась руками за подоконник, ногой оперлась на приступку и заглянула внутрь.
Увидела две кровати. Одна была застеленной, пустой. У другой горела лампа, на высоко взбитых подушках полусидел-полулежал человек, нервно поводивший головой то влево, то вправо. Бердичевский!
Лазутчица вытянула шею, чтобы посмотреть, в комнате ли Лямпе, и застежка капюшона щелкнула по стеклу – едва слышно, однако Матвей Бенционович встрепенулся, повернулся к окну. Лицо его исказилось от ужаса. Товарищ прокурора сделал судорожное движение нижней челюстью, будто хотел крикнуть, но тут его глаза закатились, и он без чувств уронил голову на подушку.
Ах, как скверно! Полина Андреевна даже вскрикнула от досады. Ну конечно, увидев в окне черный силуэт с опущенным на лицо капюшоном, несчастный больной вообразил, что к нему снова явился Василиск. Нужно было вывести Матвея Бенционовича из этого заблуждения, пусть даже ценой риска.
Уже не таясь, она прижалась к стеклу, убедилась, что физика в спальне нет, и начала действовать.
Окно, разумеется, было заперто на задвижку, но учительнице гимнастики хватило и приоткрытой форточки.
Лисицына сбросила сковывавший движения плащ на землю и, явив чудеса гибкости, в два счета пролезла в узкое отверстие. Оперлась пальцами о подоконник, сделала замечательный кульбит в воздухе (юбка раздулась не вполне приличным колоколом, но свидетелей ведь не было) и ловко опустилась на пол. Шуму произвела самый минимум. Полина Андреевна подождала, не донесутся ли из коридора шаги – но нет, все обошлось. Должно быть, физик был слишком увлечен своими диковинными опытами.
Придвинув к постели стул, она осторожно погладила лежащего по впалым щекам, по желтому лбу, по страдальчески сомкнутым векам. Смочила платок водой из стоявшего на тумбочке стакана, потерла больному виски, и ресницы Бердичевского дрогнули.
– Матвей Бенционович, это я, Пелагия, – прошептала женщина, наклонившись к самому его уху.
Тот открыл глаза, увидел веснушчатое лицо с тревожно расширенными глазами и улыбнулся:
– Сестра… Какой хороший сон… И владыка здесь?
Бердичевский повернул голову, видимо, надеясь, что сейчас увидит и отца Митрофания. Не, увидел, расстроился.
– Когда не сплю, плохо, – пожаловался он. – Вот бы совсем не просыпаться.
