Впрочем, во избежание двусмысленности, придется вновь привести именование героини нашего повествования в соответственность ее новому облику, как это уже было сделано однажды. Иначе не избежать двусмысленных фраз вроде “Полина Андреевна заглянула в братские кельи”, ибо, как известно, во внутренние монашеские покои вход женщинам строжайше воспрещен. Итак, мы последуем не за сестрой Пелагией и не за вдовой Лисицыной, а за неким послушником, который, повторяем, вел себя в этот день очень странно.
В протяжение двух или двух с половиной часов, начиная с полудня, юного инока можно было увидеть в самых разных частях города, в пределах собственно монастыря и даже – увы – в уже поминавшихся братских кельях. Судя по ленивой походке, слонялся он безо всякого дела, вроде как со скуки: тут постоит, послушает, там поглазеет. Несколько раз праздношатающегося отрока останавливали старшие монахи, а один раз даже мирохранители. Строго спрашивали, кто таков да откуда синяк – не от пьяного ли, не от рукосуйного ли дела. Юноша отвечал смиренно, тоненьким голоском, что звать его Пелагием, что прибыл он в Арарат со священного Валаама по малому послушанию, а синяк на личности оттого, что отец келарь за нерадивость поучил. Это разъяснение всех удовлетворяло, ибо суровый нрав отца келаря был известен и “поученные” – кто с синяком, кто с шишкой, кто с оттопыренным красным ухом – на улицах и в монастыре попадались нередко. Монашек кланялся и шел себе дальше.
Часам к трем пополудни Пелагий забрел за город и оказался подле Постной косы, напротив Окольнего острова. Место это в последние недели у паломников и местных жителей прослыло муторным, и оттого берег был совсем безлюден.
Послушник прошелся по косе, добрался до самого ее края, принялся скакать с камня на камень, удаляясь все дальше в сторону острова. С непонятной целью тыкал в воду подобранной где-то палкой. У одного из валунов долго сидел на корточках и шарил в холодной воде руками – будто рыбу ловил. Ничего не выловил, однако чему-то обрадовался и даже захлопал озябшими ладошами.
Вернулся к началу косы, где была привязана старая лодка, пристроился рядышком на камне и заработал вязальными спицами, то и дело поглядывая по сторонам.
Довольно скоро появился тот, кого отрок, по всей видимости, поджидал.
По тропинке, что вела к берегу от старой часовенки, шел монах довольно неблагостного вида: косматобородый, кустобровый, с большим мятым лицом и сизым пористым носом.
Пелагий вскочил ему навстречу, низко поклонился.
– А не вы ли и есть достопочтенный старец Клеопа?
– Ну я. – Монах хмуро покосился на паренька, зачерпнул широкой ладонью воды из озера, попил. – Тебе чего?
Он страдальчески выдохнул, обдав послушника кислым запахом перегара, стал доставать из кустов весла.
– Пришел молить вашего святого благословения, – тоненьким тенорком молвил Пелагий.
Брат Клеопа сначала удивился, однако по своему нынешнему состоянию души и тела был более склонен не к изумлению, а к раздражительности, поэтому замахнулся на мальчишку увесистым кулачиной.
– Шутки шутить? Я те дам благословение, щенок рыжий! Я те щас второй глаз подобью!
Монашек отбежал на несколько шагов, но не ушел.
– А я вам думал полтинничком поклониться, – сказал он и точно – достал из рукава серебряную монету, показал.
– Дай-ка.
Лодочник взял полтинник, погрыз желтыми прокопченными зубами, остался доволен.
– Ну чего тебе, говори. Послушник застенчиво пролепетал:
– Мечтание у меня. Хочу святым старцем стать.
– Старцем? Станешь, – пообещал подобревший от серебра Клеопа. – Лет через полета всенепременно станешь, куда денешься. Если, конечно, раньше не помрешь. А что до святости, то ты вон и так уже в подряснике, хоть и совсем цыпленок еще. Как тебя звать-то?
– Пелагием, святой отец.
Клеопа задумался, видно, припоминая святцы.
– В память святого Пелагия Лаодикийского, коий убедил жену свою благоверную почитать братскую любовь выше супружеской? Так ему сколько годов-то было, святому Пелагию, а ты еще и жизни не видал. Чего тебя, малоумка, в монахи понесло? Поживи, погреши вдосталь, а там и отмаливай, как мудрые делают. Вон в скиту, – кивнул он в сторону острова, – старец Израиль – обстоятельный мужчина. Погулял, курочек потоптал, а ныне схиигумен. И на земле хорошо пожил, и на небе, близ Отца и Сына, местечко себе уготовил. Вон как надо-то.
Карие глаза монашка так и загорелись.
– Ах, если б мне на святого старца хоть одним глазком взглянуть!
– Сиди, жди. Бывает, что на бережок выходит, только редко – уж силы не те. Видно, вознесется скоро.
Пелагий наклонился к лодочнику и прошептал:
– Мне бы вблизи, а? Свозили бы меня на остров, отче, а я бы век за вас Бога молил.
Клеопа слегка отпихнул мальчишку, отвязывая конец.
– Ишь чего захотел! За такое знаешь что?
– Совсем никак невозможно? – тихонечко спросил рыжеволосый и показал из белого кулачка уголок бумажки.
Брат Клеопа пригляделся – никак рублевик.
– Не полагается, – вздохнул он с сожалением. – Узнают – скудной не миновать. На неделю, а то и на две. Я на хлебе да воде сидеть не могу, от воды у меня башка пухнет.
