На обочине дороги стоял знак, что через два километра идет ремонт дороги. Сидя в полицейской машине, Клаус Бауман видел огни аварийной сигнализации, мигавшие на грузовиках дорожной службы, заполонивших всю правую полосу. Впереди образовалась длинная очередь, растянувшаяся по направлению к югу.
– Чем ты занималась до того, как стала аналитиком в Европоле? – спросил Клаус Бауман, подумав, что они могут поговорить, пока будут стоять в пробке.
Маргарит Клодель искоса посмотрела на него.
– Работала в жандармерии города Лиона инспектором в отделе, занимавшемся организованной преступностью. Но я оставила эту работу, чтобы подготовиться к переходу в полицию Евросоюза. Во время операции по освобождению заложников в одном отеле случилось так, что ствол пистолета уперся в мою голову. Смерть подошла слишком близко, чтобы после такого я могла о ней забыть.
– Что произошло?
– Одному из грабителей, напавших на конференцию ювелиров, которого я задержала, когда он пытался уйти с крадеными бриллиантами через заднее окно отеля, удалось после небольшой потасовки выхватить у меня пистолет и взять меня в заложники. Это был опасный преступник, уже успевший во время ограбления убить директора банка и одного из ювелиров, участвовавших в конференции. Я осталась в живых только потому, что снайпер из спецподразделения попал в цель с первого выстрела и пуля из его ружья с оптическим прицелом пробила тому парню череп навылет раньше, чем он успел нажать на курок пистолета, приставленного к моему затылку. Он рухнул на пол, как манекен, и я с ужасом смотрела, как из дырки в его голове мне под ноги ручьем хлынула темная густая жидкость. Тяжелый момент. Я до сих пор не могу вспоминать об этом без ужаса.
Клаус Бауман решил не углубляться в эту историю. Он посмотрел на агента Европола и улыбнулся, скорее печально, чем весело. Пробка начала медленно ползти вперед.
– Ты ведешь себя так, что рядом с тобой я чувствую себя беспомощным парнем. На меня ты производишь впечатление очень уверенного в себе человека.
– Это всего лишь защитный панцирь.
– Я задаю себе вопрос, такими ли были мертвые девушки.
– Какими такими?
– Беззащитными, – ответил Клаус.
– Их что-то объединяло, что-то большее, чем личные драмы.
– До сих пор мы не нашли никаких следов того, что они общались между собой.
– В полицейских отчетах каждой из стран, которые я получила из Гааги, утверждается, что полиция не нашла у них дома ни мобильных телефонов, ни портативных компьютеров, даже в доме ирландки, – сказала агент Европола.
– Если все они жили в разных городах Европы, то, чтобы собраться здесь, в Лейпциге, должны были каким-то образом связаться друг с другом или с кем-то еще.
– Вопрос, как они это делали, – заметила Маргарит Клодель. – Я надеюсь, что проверка их связи с Интернетом по мобильным, или по домашним телефонным линиям, даст нам какие-то полезные сведения.
– Пока нам еще рано анализировать всю ту информацию, которую ты запросила. Не стоит расстраиваться. Я уверен, что мы это дело раскроем, – заключил инспектор.
Успокаивающие слова Клауса Баумана напомнили Маргарит Клодель то, о чем она хотела его спросить, когда будет подходящий момент. Теперь она не сомневалась, что этот момент настал. Она не только не разделяла уверенность, высказанную инспектором по поводу раскрытия этого дела, но и считала ее несостоятельной. Расследование продвигалось медленно и пока не позволяло составить даже гипотетический профиль предполагаемых авторов преступления, если не считать конспирологической теории, которую Густав Ластоон развивал по мере того, как в ходе следственных действий появлялись новые данные, каждый раз находя объяснение, хорошо вписывающееся в его описание таинственных «стражей смерти». И конечно, агент Европола не понимала, почему полицейский из отдела по расследованию убийств, имеющий такой большой опыт, какой имел Клаус Бауман, сосредоточил свое внимание на погоне за призраками прежних нацистов вместо того, чтобы искать настоящих убийц девушек, в числе которых, и по ее мнению, и по мнению комиссара Клеменса Айзембага, мог оказаться сам кладбищенский гид.
Чтобы приступить к этой деликатной теме, агент Европола воспользовалась тем, что Клаусу Бауману снова пришлось снизить скорость. Они приближались к участку, где шел ремонт дороги, и впереди показался рабочий, подававший водителям сигналы перестроиться в другую полосу.
– Я не понимаю, что ты на самом деле думаешь про Густава Ластоона.
Инспектор медленно повернулся к ней. Потом он снова уставился на машину, ехавшую перед ними, но ничего не ответил. Несколько минут они продолжали ехать в тишине. Маргарит Клодель предполагала, что инспектор мысленно выстраивает аргументацию, и не хотела его прерывать.
– До сих пор он единственный, кто дал произошедшему какое-то разумное объяснение, – наконец ответил Клаус Бауман.
– Но это должно было тебя насторожить. То, что он тебе рассказал, звучит слишком гладко. И потом, почему он высказал свою версию преступления только после того, как ему предъявили улики?
– Наверно, потому, что он не ясновидящий.
