Постепенно мысль завела его на холмы и дальше, за городскую черту. Собственная грандиозная смотровая площадка в виде горной станции фуникулера сулила ему ряд преимуществ. Кажется, чуть севернее вдоль склона узкой полосой шли пашни и несколько виноградников. Он там редко бывал, но сейчас без труда нарисовал перед собой этот пейзаж. Узкие дорожки и тропки, то вверх, то вниз, не сильно отклоняясь от линии высоты. Необитаемые домики и сарайки, куда наемные пахари или владельцы земли ставят трактора и прячут утварь. Земля здесь бурая и иссохшая, во время пахоты на неровной поверхности остаются линии и узоры, похожие на отпечатки пальцев. Произрастающий здесь виноград настолько плох, что годится разве что на производство уксуса или самого дешевого в супермаркете вина в картонных упаковках. Многообещающая территория для начинающего шантажиста: почти никто не приходит, сюда можно, не привлекая внимания, прогуляться от памятника. Тут Йосип вспомнил про высоковольтную линию. Если не считать военную станцию связи на вершине горы дальше к северу, то мачты линии электропередачи — самые высокие во всей округе. Хотя в электротехнике он профан, они ему всегда нравились, наверное, потому что были так просто и понятно составлены, будто из набора с детским конструктором — по три цирковых силача, стоя друг у друга на плечах, горизонтально раскинув обрубки железных рук, элегантным неводом провожают восемнадцать толстых каплем вверх, исчезая за вершинами карстовых гор. Йосип четко нарисовал всю картину, а теперь силился припомнить фундамент каждой мачты, но безрезультатно. Стоит как-нибудь сходить туда и осмотреть опоры более тщательно. Он вспоминал, что пахать вроде бы приходилось, обходя угловатые бетонные блоки, пространство между которыми заросло неприступным колючим кустарником. Идеальное место, чтобы прятать деньги.
Лежать на кровати и вот так запросто постигать ухищрения игры, в которую прежде никогда не играл, — Йосип почувствовал себя невероятно одаренным.
— Папа, можно она будет жить с нами? — спросила дочь.
— Кто? — не сразу понял он.
— Собачка.
— Не получится, милая. Это собака почтальона, а он скоро выйдет из больницы и обязательно захочет ее вернуть.
— А вдруг он вообще не выйдет? — с надеждой предположила Катарина. — Может, он умрет.
— Нельзя так говорить. Это ужасно. Почтальон — мой хороший друг.
— Почему хороший?
— Потому что я помог спасти ему жизнь. В таких случаях люди становятся друзьями, понимаешь?
Девочка не ответила, но Йосип знал, что она сердится.
Почему Андрей ступил на кривую дорожку? Может, оттого, что у него нет жены? Йосипу всегда казалось немного странным, что он скупал все эти журналы, даже иностранные, которых совершенно не мог прочесть, лишь бы в них были фотографии роскошных женщин. Наверное, он очень одинок. В его жизни нет Яны.
Йосип мысленно отвлекся на предстоящий уже на следующей неделе визит в Загреб. В жизни нет ничего прекраснее, чем затянутые в нейлоновые чулки бедра Яны. Удивительно, почему она не стала кинозвездой. Он не знавал большей гармонии, чем на ее диване, когда она тихо включала джаз и приглушала латунные настольные лампы с розовыми абажурами. До знакомства с Яной он и понятия не имел, что существуют регуляторы света. В его доме вращающиеся переключатели из черного бакелита, и их можно трогать только сухими руками. Конечно, подарки, которые он ей дарит, играют свою роль, но это настоящая любовь. Он вправе считать себя счастливчиком, раз ему так перепало в жизни, а бедный Андрей и представления о таком не имел.
Андрей вышел из больницы раньше, чем хотелось врачам, и отправился прямиком домой. Букет полевых цветов завял, ваза сухая. Лайки нет. Кневич говорил, что о ней заботились все по очереди: Шмитц, Марио и Тудман. Как на грех, Тудман. Форменный пиджак, еще в полиэтиленовом чехле из химчистки, сложен на кухонном столе, сверху фуражка. Пока не заметно, чтобы его воровство вскрылось. Даже пустые почтовые сумки висят на стуле, будто поклажа для седла в ожидании лошади, готовой возобновить путешествие. Велосипеда, разумеется, нет — учитывая его собственные тяжелые травмы, тот и подавно ремонту не подлежит. Почту тот дня, конечно, давно разнес коллега. А где тогда вскрытые конверты? Уведомления об увольнении от почтовой службы тоже нет, как нет ни письма от профсоюза с предложением юридической помощи, ни повестки в суд.
Андрей с перебинтованной головой ковылял по своей полуподвальной квартире, пытаясь найти объяснение. На первый взгляд, ничего не произошло. Но тут он открыл кошелек, который слишком ровно положили на угол ламинированной столешницы, будто бы нашедший считал важным подчеркнуть, с каким уважением он относится к его частной жизни.
Сумму в динарах он помнил в точности, и они были на месте. Не хватало только одного — английской купюры.
