Она посмотрела на него взглядом, полным паники, но не шевельнулась.
Спустя полчаса Андрей сидел в позе лотоса на ковре в спальне Тудмана и собирал пазл с Катариной. Он, конечно, слышал, что ребенок умственно отсталый, но все оказалось не так уж и плохо. Девочка находила нужные элементы пазла проворнее, чем он. Когда он вошел, она протянула ему руку и спросила, как его называть.
— Называй меня дядя Андрей, — предложил он.
Во время игры Андрей то и дело смотрел по сторонам, отметив стальной архивный шкаф и маленький письменный стол, но заглянуть в ящики было сложно, пока с ним ребенок. Через полчаса он собрался уходить — не хотел столкнуться с Тудманом.
— Лайка, ко мне! — приказал он, подняв поводок.
— Нет, нет! — воскликнула Катарина. — Жеребенка! Жеребенок должен вернуться!
— Ладно, — согласился он и на этот раз старался, поэтому жеребенок пони с желтым цветком в губах возник довольно быстро.
Когда Андрей снова взялся за поводок, Катарина обняла Лайку тоненькими ручками и спросила тихим голосом, нельзя ли песику остаться и подождать его здесь.
— А кто сказал, что я опять приду? — удивился он.
— Я, я! — воскликнула она. — У меня есть еще один огромный пазл. С Римом!
Когда он встал, мотая головой, она прижала к себе Лайку, а та принялась жалобно скулить; сложно сказать, кого она боялась больше — девочку или его.
— Всего две недельки, дядя Андрей, или одну, или денек…
— Я заберу собаку попозже, хорошо, Любица? — крикнул он в сторону кухни и направился к выходу.
— Да, да, — напевая, ответила она, — только если снова придешь в форме!
Целую неделю накануне Дня нации народ встречал множество гостей, а на этот раз Социалистическая Федеративная Республика отмечала двадцатилетие, поэтому фуникулер ожидала новая волна интереса. Юных пионеров из окрестных деревень расселили в молодежном лагере, гостиницы оказались переполнены ветеранами, а напарник Йосипа Анте Драгович, пожилой мужчина с висячими усами и огромными ушами, получивший эту должность как член партии с сорокалетним стажем, сейчас обслуживал другой вагон. Без собственной формы, но зато в запасной фуражке Йосипа. Он был глухонемым.
Каждые четверть часа Йосип и Анте пересекались в середине маршрута, но никогда не здоровались, в отличие от усердно махавших друг другу пассажиров.
Стояли чудесные безоблачные весенние дни, поэтому перед кассой собралась непривычная очередь.
Лицо Анте с обвисшими усами было, по обыкновению, сурово, и даже Йосип при исполнении держался сухо и формально — ничто не выдавало в нем потаенного чувства гордости. Пассажирам разрешалось громко смеяться, разговаривать и показывать друг другу достопримечательности: турецкую крепость вдали, бледные очертания островов на горизонте, купола церкви Святой Анастасии, нефтяной танкер, но Йосип держал руку на тормозном рычаге и смотрел прямо на рельсы. Может, для пассажиров это всего лишь веселое развлечение, но несправедливо думать, что полные вагоны и непрерывная занятость ничего не значат для него лично. Никто не знал, что вне этих популярных дней он порой неделями был своим единственным пассажиром, когда поднимался к памятнику героям пообедать и спустя час ехал вниз. И что в начале и в конце дня приходилось сначала подняться, а потом спуститься по крутой тропинке, чтобы пополнить водяной балласт верхнего вагона. Йосипу Тудману нравилось, что так много людей видит его в роли начальника фуникулера. Он открывал и закрывал двери, решал, кому войти, а кому еще подождать своей очереди, отточенными движениями присоединял и отсоединял водяной шланг и наслаждался восторгом, который выказывала молодежь, оценив гениальность механизма водяного балласта спустя почти столетие после строительства фуникулера.
Строго говоря, его форма уже не была служебной, но он все равно носил свою ленточку ордена Югославской народной армии. Многие старые ветераны, которым он почтительно предлагал места с лучшим видом — задние скамейки при подъеме и передние при спуске, — были увешаны медалями. Открывая или закрывая двери, он всегда отдавал им честь, и те, кто был помоложе и лучше видел его маленькую ленточку, обычно отвечали на приветствие.
Чудесное время. Вот бы пригласить Яну увидеть его во всей красе, но он не решался. При всех великолепных чертах характера она не относилась к тому типу женщин, что способны устоять перед соблазном публично похвастаться приятельскими отношениями с начальником фуникулера, и, разумеется, такая светская львица из Загреба была бы в этом обществе слишком заметной. А приди ей в голову надеть нейлоновые чулки… А она уж точно на такое способна! Зато он согласился, чтобы Шмитц, который хорошо зарабатывал на снимках пассажиров — те оплачивали их заранее, получали квитанцию, а на следующий день забирали фотографии в его ателье, — проявил пару удачных кадров с ним, эти снимки он ей и покажет.
