Взрыв высоко в горах. Должно быть, на полпути в Лоспик. Потом яркая вспышка, осветившая низкие облака. Когда огонь потух, раздались резкие хлопки и выстрелы. Йосип прислушался. Больше ничего не было видно, но он хорошо знал последовательность: отдельные выстрелы и сразу очереди из автоматического оружия. Последнее слово за ними. Все это он помнил еще с тех времен, когда много лет назад на этих же холмах воевал против оккупантов. Правда, выстрелы теперь звучали иначе, будто старая песня в новом исполнении, но он знал, что они означают. До их городка добралась война.
После визита к Шмитцу Андрей отправился в противоположном направлении, по бульвару на юг. Там, где линия фонарей поднималась в горы к турецкому форту, он пошел по неосвещенной узкой дороге, ведущей к старой рыбацкой деревне, а затем переходившей в извилистую прибрежную тропинку. Домой ему не хотелось, там пришлось бы остаться наедине с собой. День почти прошел, но так и не оставлял его в покое. Закат оказался продолжительным и упрямым, оранжевые полосы не давали ночи опуститься. А завтра новый день. Жизнь запутаннее, чем хотелось бы. Теперь у него есть бабочка-аполлон, но даже если фотографии будут хорошо продаваться, от Йосипа Тудмана он еще не избавился, ведь теперь тот думает, что его шантажировал Шмитц. Он угрожал старику, и если будет продолжать в том же духе, то вполне возможно, что Шмитц не выдержит и назовет человека, который принес ту купюру.
Андрей собирался никогда больше не посылать Тудману писем с требованием денег, но теперь придется, иначе тот не поймет, что заблуждается насчет Шмитца.
Это должно быть письмо в стиле самых первых, как та открытка с казино в Риеке: наглая, циничная и немного легкомысленная; стиль гуляки-оппортуниста, ни в чем не похожего на старого Шмитца, снова беззаботно требовавшего денег, чтобы оплатить жизнь на широкую ногу. Может, забронировать отпуск в Сен-Тропе или где-то вроде него и написать оттуда? А как скрыть свое отсутствие?
Вообще-то Тудману следовало догадаться, что открытка из Риеки никак не могла быть от такого старого инвалида, как Шмитц, но чертова купюра его ослепила.
Тудман не разбирается в людях, нет у него жизненного опыта.
Взрыв на холме удивил Андрея, и сначала он подумал о дорожных работах, но зарево высоко в Велебите как раз в тот момент, когда его солнечный тезка наконец утонул в море, должно было иметь другую причину. Он еще никогда не видел войны, разве что в кино, поэтому выстрелы и последовавшая за ними автоматная очередь наполнили его почтением и гордостью. Особенно по отношению к самому себе, потому что потом он сможет сказать: я пережил войну.
Выстрелы оказались не войной, а провокацией. Вплоть до самого утра все думали, что это выходка сербов, но дела обстояли иначе: в обугленных автобусах и вокруг них обнаружили тела сербских новобранцев военно-морских сил, расстрелянных по дороге домой после курсов по электронике в Риеке; они защищались при помощи личного огнестрельного оружия, но в итоге всех убили. Хорватский девиз «За дом — грудью встанем!», мелом написанный на дверях выгоревших автобусов, развеял последние сомнения — преступление совершили их же люди. Ужасно, конечно, но все же лучше, чем наоборот. Поговаривали, что это было лишь вопросом времени: не ударь их парни первыми, это сделали бы сербы.
Маркович не появлялся неделю, и мужчины на террасе напряженно ждали, придет ли он в эту субботу. Его не было долго. Солнце уже скрылось за башней музея часов и отбрасывало на площадь широкую тень.
В конце концов он все же приехал — на мопеде, небритый, в камуфляжных штанах и больших солнечных очках. Кневич заказал всем выпить. Маркович, не торопясь, сперва обменялся парой фраз с продавцом газет. И только потом пошел в их сторону со шлемом в руке.
«Напоминает актера из второсортного итальянского фильма», — подумал Йосип.
— Как провел выходные? — любезно спросил Марио, пододвигая к нему стакан.
— Отлично, — ответил Маркович, — съездил к дочери. Она же у меня в Дубровнике учится. — Он сделал глоток, но тут же поставил стакан обратно и откинулся на спинку стула, мысленно витая где-то в другом месте.
«Рисуется», — подумал Йосип.
— На экономическом, так ведь? — улыбнулся Кневич. — То есть о нападении ты ничего не слышал?
— О каком нападении? — отрешенно спросил Маркович.
— Да ладно тебе, — настаивал Марио. — Мы тут все друзья.
— Господа, — вмешался аптекарь, — не все можно обсуждать публично. Пока. Но я пью за Анте Марковича, истинного хорватского патриота. За здоровье!
— За здоровье, — торжественно повторили остальные мужчины.
Не притронулся к бокалу только Йосип.
В очередной раз выгуливая Лайку по Миклоша Зриньи, Йосип не сдержался — схватив проклятый бетонный блок обеими руками, он поднял его над годовой и с грохотом сбросил в овраг. Тот все катился и катился, несколько раз ударяясь о другие такие же блоки и камни, пока, к облегчению Йосипа, наконец не остановился в низине среди обломков и сорной травы. Весь кошмар позади. И тут, к своему изумлению, он увидел очередной белый конверт.
