– Но не все же, – хитро сощурилась Кара. – Некоторые сшивают нервы. Маленькой такой иголочкой. Виртуозы и чародеи.
– Перестань льстить!
– Кстати, во Франции врачи не лучше наших. Если не хуже. Алла пишет, что они с Рипой ходили там куда-то. Мало того, что ей поставили диагноз «депрессия», которая потом оказалась воспалением легких, так еще ей и Рипе назначили одно и то же лекарство. А что у Рипы было, знаешь? Киста яичника. Наверно, даже твоя Маргуша…
– Оставь Маргушу в покое, – скомандовала Пенелопа. – Проверь лучше воду.
Кара открутила кран, и труба гневно заклокотала, но не выдала ни капли.
– Пора идти за кипятком, – подвела итог Пенелопа и встала.
– Оставайся обедать.
– А обед у тебя есть? – спросила Пенелопа из чистого любопытства, аппетит ее все еще дремал, даже спал, похрапывая и видя сны, в которых фигурировали многочисленные деликатесы утреннего пиршественного стола. К тому же полученная-таки к кофе не ложечка, а целая розетка заварного крема создавала полную имитацию сытости… ну разве что кусочек селедки или соленый огурец…
– Обеда нет. Но мы его сварим. Есть картошка, макароны, морковка. Сейчас что-нибудь придумаем.
– Нет уж, – отрезала Пенелопа. – Придумывай одна, а я пойду домой. Я обещала папе.
– Позвони.
– Не хочу.
Пенелопа собрала свои разноцветные клубки – надо же, опять напортачила, совсем тут красный не смотрится, придется пороть, эдак провяжешь до Страшного суда, а на Страшный-то суд все равно придется нагишом топать, одежонку оставить без присмотра в прихожей, глядишь, уворуют, такой красивый свитер, уникальный и неповторимый, даже ангел не совладает с соблазном, а там же еще будут крутиться в ожидании грешников черти. Увидят присужденных к геенне, завоют: «Это моя добыча! Нет, это моя добыча!» Ну а как грешников на всех не хватит, что тогда? Тогда, ясное дело, накинутся чертяки, четыре черненьких чумазеньких… какое четыре – четыреста, а может, и четыреста тысяч или миллионов!.. растащат праведников, ангелы и моргнуть не успеют, если и успеют, куда их тощим крылышкам против рогов и когтей… Ох-ох. Но сначала они расхватают одежонку, передерутся, небось, особенно те, кто работает в ледяном круге. Пенелопа представила себе важного толстопузого черта, наверняка из самых главных, расхаживающего среди юрких и подобострастных чертенят поменьше в ярчайшем свитере неотразимо притягательной расцветки, широком, с большими подплечниками, и длинном, покрывающем объемистые мохнатые чертовы ляжки, только хвост снизу торчит загогулиной, как у собаки… или голый, мерзкий, крысиный? Нет, как у собаки, не жалко разве, из-под такого замечательного свитера – и вдруг крысиный? А собака это… Это собака. Собачка, песик, щеночек. Пушистенький, большелапый. У ты мой сладкий!.. Собак Пенелопа любила нежно, восхищалась ими пылко и безудержно, стоило, ох стоило послушать ее вопли и стенания при виде юного овчаренка или полюбоваться ее прыжками и па вокруг встречного пуделька или дожонка. Почему овчаренка или дожонка? Мужчины ищут в собаке друга, женщины – ребенка, потому и первые предпочитают больших, крепких, надежных псов, а вторые – маленьких собачек, и в старости похожих на детенышей, и, конечно же, обожают щенков. Пенелопа исключением в этом смысле не являлась и таяла при виде собачьих малышей. Правда, погладив любого, даже самого очаровательного крошечного песика, даже щенка пекинки размером в ладошку, она немедленно бежала к ближайшему умывальнику и долго, с мылом, драила руки… но ведь это не наносило ущерба ни псам, ни ее чувствам к ним, а гигиена есть гигиена, она, а вовсе не труд, сделала обезьяну человеком.
Вспомнив о гигиене, Пенелопа заторопилась, запихала вязание в мешок и решительно прошагала в прихожую.
– Эй ты, мерзкий львишка, – задиристо крикнула в глубину комнаты Пенелопа, швырнула на приткнутое к вешалке сбоку старое кресло свою «крыску» и принялась сдирать с ног чуть ли не приклеившиеся к ним мокрые сапоги, – небось, устроился тут с комфортом, закутался в теплую шкурку, влез между подушками да греешься. А я замерзла, как суслик.
