Одевшись и временно намотав на голову полотенце – фен у нее был с собой, но в ванной не оказалось розетки, – Пенелопа выгребла из сумки весь свой богатый набор косметики и стала привычно наносить на веки и щеки боевую раскраску.
– Ну? – интонация, с которой Эдгар-Гарегин выговорил это краткое, но выразительное междометие, один к одному повторяла ту, какой Пенелопа отреагировала на его недавний звонок.
– Что – ну? – осведомилась Пенелопа ангельским голоском.
Эдгар-Гарегин коснулся каких-то рычажков или кнопок, точная конфигурация которых ускользнула от рассеянного внимания Пенелопы, и громоздкая машина бесшумно и плавно соскользнула с места.
– Надумала что-нибудь?
– Насчет чего?
– Пенелопа!
За этим укоризненным возгласом не последовало абсолютно никакого продолжения, и, выждав для приличия пару минут, Пенелопа небрежно уронила:
– Я уже… – она хотела было по примеру матери, в аналогичных ситуациях неукоснительно выдававшей фразу «я уже шестьдесят лет, как Клара», назвать цифру, близкую к реальной, но вовремя удержалась, хотя вообще-то Эдгар-Гарегин знал ее возраст наизусть… да?.. а вдруг забыл?.. – Я уже сто лет Пенелопа. Хотелось бы услышать что-нибудь поновее.
– Я понимаю, – сказал Эдгар-Гарегин кротко, – тебе хочется на мне поплясать, но…
– Вы можете расстроить меня и даже сломать, но плясать на себе я не позволю, – резюмировала Пенелопа. А хорошо бы! Разложить этих гадов и уродов рядами или в елочку, вымостить ими больш-о-ой зал и по-тан-це-вать на их покорно распростертых телах, надеть туфли на каблуках и отбить чечетку, а лучше сплясать сегидилью. «Ля-ля-ля, ля-ля, Се-ви-и-илья, ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля, я там пропляшу се-ги-ди-и-илью, ля-ля-ля»… и не надо меня жалобить, ребята, ничего с вами не станется, вы ж все чурбаны бесчувственные, хуже, цемент, железобетон…
– Ну что ты, – сказал Эдгар-Гарегин ласково, – пляши. Я же понимаю, что виноват перед тобой.
Ну и ну! Пенелопа повернула голову, чтобы получше рассмотреть это чудо. Эдгар-Гарегин тоже скосил глаза в ее сторону.
– Ты прекрасно выглядишь, – сообщил он заговорщическим тоном. – Шляпа тебе очень шла, но без шляпы еще лучше.
Пенелопе это было известно, недаром она вышла в такой собачий холод с непокрытой головой, шляпа (наверняка уже пронзенная неукротимыми спицами) покоилась в мешке с вязанием, а свежевымытые и вспушенные с помощью фена волосы стояли каштановым нимбом вокруг аристократически продолговатого лица. Челка, уложенная с применением отдельного инструмента, а именно термощипцов, придавала ей лукавый вид, гармонировавший с изящно вздернутой верхней губой и не слишком на сей раз навязчивым макияжем (тени мягкого серого тона, светлая помада и никаких румян), и ее облик в целом вполне заслуживал комплиментов, да не таких, а куда более изысканных, но увы, приходится брать, что дают. Однако она и виду не подала, что комплимент, так сказать, принят, а сухо ответила:
– Ты бы лучше на дорогу смотрел. Еще задавишь кого-нибудь.
– Пенелопа, – начал Эдгар-Гарегин снова. – Я уезжаю.
– А жаль, – вздохнула Пенелопа. – Я-то думала, ты меня еще и завтра сводишь в ресторан, и послезавтра. Не каждый ведь день миллионеры сватаются.
– Миллионеры?
– Да. А ты разве не миллионер?
– Это смотря в какой валюте, – ответил Эдгар-Гарегин неопределенно, и Пенелопа сокрушенно раскинула руки.
– Так ты даже не миллионер?! – поразилась она во всеуслышанье. – Что ж ты мне голову морочишь? В шалашик, что ли, зовешь? В такую-то холодрыгу!
Эдгар-Гарегин не отвечал. Армен, тот давно бы подхватил ее тон, еще бы и рокировку сделал, так что уже не поймешь, кто над кем насмехается, вышучивать Армена себе дороже, но этот… Этот помолчал, помолчал, потом как ни в чем не бывало предпринял новую попытку.
– Так ты не поедешь со мной?
«Так ты поедешь со мной? – сказал бы Армен. – В мой шалашик, подбрасывать сучья в огонь, чинить крышу и штопать мою сменную набедренную повязку, пока я буду охотиться на динозавра?»
– Как же я могу поехать, – развела руками Пенелопа, – там ведь нет Арарата…
То была любимая отговорка папы Генриха, когда кто-либо из знакомых после констатации ставшего уже общим местом факта, что Армения не место для жизни, спрашивал, не собирается ли он уехать в какую-нибудь нормальную страну, папа Генрих на полном серьезе отвечал:
– Я не могу жить вдали от Арарата.
