– Ты по-прежнему не любишь сладкого? – спросила Пенелопа.
– По-прежнему.
– А сколько у тебя комнат? Не здесь, в Кенигсберге.
– Одна, – Эдгар-Гарегин бросил быстрый взгляд на разочарованную Пенелопу и разъяснил: – Не комната, а квартира. А зачем мне больше? Я и дома почти не бываю… Однокомнатная квартира в отличном месте…
– Рядом с могилой Канта? – уточнила Пенелопа.
– Канта? – Эдгар-Гарегин задумался. – Это, по-моему, какой-то немец? – сказал он осторожно. – Не писатель, нет?
Пенелопа презрительно фыркнула.
– Фамилия знакомая, – продолжал рассуждать Эдгар-Гарегин. – Видимо, я его где-то проходил. Но в институте у нас литературы не было. В школе? Это нет, я бы его сто раз забыл. Все-таки в институте. Значит, не литература. Математика? Нет, тогда я помнил бы лучше. Марксизм, что ли?
– Фи, – поморщилась Пенелопа. – Дожил до лысины, а «Критику чистого разума» наверняка даже не открывал.
– До лысины? – встревоженно переспросил Эдгар-Гарегин и, забыв о Канте, принялся щупать свою макушку. – Где? Тут?
– Да она совсем маленькая, – сообщила Пенелопа великодушно, но сразу же многозначительно добавила: – Пока. Убери руку, протрешь большую. Скажи лучше, а театры в вашем Кенигсберге есть?
– Театры? – Эдгар-Гарегин задумался. – Не знаю, – пробормотал он неуверенно, – наверно, есть, почему бы им там не быть. Конечно, есть, это же приличный город.
Приличный!.. Наверняка жалкий городишко без единого театра и даже музея, разве что краеведческого, захолустье, пара улочек с тройкой лавочек, побитые тротуары, лужи, грязища и тощища… Дура ты, Пенелопа, это ведь не русская глубинка, а европейский город, столица Восточной Пруссии с готикой и всем прочим… правда, изрядно поразрушенная во время войны, да и сложно ли за целых полвека превратить европейский город в русскую глубинку, сложно наоборот, а это запросто, город же не что иное, как его жители, турни из Еревана армян, засели его русскими, и он не то что через полвека – через полгода станет образцовым русским провинциальным городишкой… Да и не Кенигсберг это вовсе, а самый настоящий Калининград – Калинина-то отовсюду давно поперли, а там держат за своего, стало быть, он и есть свой. Нет уж, в Калининград мы не ездоки, дудки!
– А чем ты, кстати, торгуешь? – поинтересовалась Пенелопа грубовато.
Собственно, грубоватым ее вопрос мог показаться лишь постольку, поскольку слово «торговать» в Армении многими воспринимается нервно по сей день, что по меньшей мере непонятно, ведь торговля давно вошла в армянские гены (как и кулинария), и ничего в этом зазорного нет, разве не лучше быть торговцами, нежели убийцами (хотя немало наций гордится своей воинственностью), и большинство армян хлебом не корми, но дай поторговать, а уж теперь, когда хлебом в действительности не кормят (то есть буквально хлебом как раз кормят – пусть по талонам, но по дешевке), в торговлю ударились все поголовно, перепродают иранский и турецкий хлам… Вот когда турки и персы, наконец, обратили армян в свою веру, сколько веков гоняли, давили, делили, и ни-ни, а теперь – бумс! Ну и аллах с ними, вот сядет Пенелопулечка-Пенелапулечка на самолет, часика три-четыре, и она на другом конце континента, в бывшей немецкой столице, набитой готическими соборами… стоп, мы же только что решили не ехать… Чертовщина! Запутаешься с этими торгашами и их нелепыми обидами, дворянами себя мнят, вот и Эдгар-Гарегин обиделся, в дискуссии, правда, вступать не стал, но ответил сухо:
– Я занимаюсь стройматериалами. Сантехникой.
