– Оʼкей, – ответил тот, не оборачиваясь, и Пенелопа мысленно вздохнула – где вы, битвы гигантов, юные страсти, рукопашные, ну и рыцари тебе достались, бедняжка Пенелопа, со ржавыми мечами и тупыми стрелами, с каким облегчением разошлись, стоило слово сказать, разбежались, прямо-таки исходя миролюбием, нет чтоб оросить землю, по которой ступают… Это уже было, Пенелопа, не повторяйся, и потом, что за оросительный раж на тебя нашел, то слез тебе, то крови… ладно, бог с ними, не надо биологических жидкостей, но хоть пару затрещин они могли б друг другу отвесить, если не звон мечей, то звон пощечин – но увы, здесь не Севилья и не Гренада, ни серенад, ни иных атрибутов пылкой страсти тут не сыщешь днем с огнем, не то что ночью, при выключенных фонарях. Ничего не поделаешь, надо покориться судьбе. Пенелопа перевела взгляд на Армена, тот стоял насупившись, смотрел на разворачивавшийся неподалеку «мерседес» – «Ага, трус, показываешь багажник», – думал он, наверно, но, впрочем, смотрел он или просто стоял лицом в ту сторону, неизвестно, большего, чем стойка, в темноте не разглядишь, стойка смирно с равнением направо, так, кажется, говаривали в военные, в смысле пионерские годы, это ведь в пионерах выстраивали по линеечке, мероприятие так и называлось: пионерская линейка. Азы маршировки, школа коммунизма, белый верх, темный, чаще синий, низ, алый галстук, не линейка, а французский флаг, надо же, какая бездна вкуса таилась в доморощенных пионеро-вышколивающих Карденах… то есть, простите, не французский, а российский, у французов полосы вертикальные, интересно получается, неужто монархический заговор, как его в тридцатые-то проморгали?..
– Кто это был? – спросил Армен мрачно. – Надеюсь, ты не станешь утверждать, что замаскированный Вардан?
– При чем тут Вардан?! – возмутилась Пенелопа. – Я упомянула о Вардане только потому, что он твой приятель. И передавал тебе привет.
– Спасибо. И откуда же ему известно, что я приехал?
– А ему неизвестно. Он имел в виду средства связи. Он же не подозревает, что ты укатил и канул в небытие. Как во времена древних греков, когда не было ни телеграфа, ни телефона, ни даже почты.
– Зато была верность, – хмуро буркнул Армен. – Твоя тезка, в частности, двадцать лет сидела без мужика, но не каталась на вшивых «мерседесах» всяких подозрительных нуворишей и не трахалась втихомолку с так называемыми женишками. Или я что-то путаю?
– Не путаешь, – ответила Пенелопа язвительно. – Продолжай.
– Жаль, что ты берешь пример не с нее.
– А с кого же?
– Ну, я не великий знаток изящных искусств…
– Послушать тебя, так я чуть ли не какая-нибудь Молли Блум.
– Это еще кто?
– Вместо того чтобы поминать всуе старика Гомера (которого ты тоже знаешь понаслышке, – подумала, но не сказала она, чрезмерно унижать мужчину не след), прочел бы Джойса, – объяснила с чуть насмешливым превосходством Пенелопа, сама дошедшая лишь до второй главы, но предварительно проштудировавшая последнюю, самую пикантную, о чем узнала от Анук, непостижимым образом добравшейся до конца романа (перескакивала небось, как минимум, через каждое третье предложение – Пенелопа упрямо не желала допускать даже мысли о существовании на планете, во всяком случае, во второй половине двадцатого века, индивидуума, способного одолеть целиком томище, которым можно забивать не только гвозди, но и опоры для электропередачи). – И не ори так, соседей перебудишь. Я уже не говорю о маме, она наверняка не спит, караулит. Услышит, начнет скандалить, знаешь ведь.
