В Америке Армен был весной, ездил по некой гуманитарной линии, гуманитариям, правда, туда путь заказан, зато врачи катаются по ней взад-вперед пачками – не очень толстыми, типа сигаретных, по пятнадцать-двадцать в заход, вот и Армен попал в такую пачку. Приехали в благословенную Аризону, Алабаму, словом, то ли в зону, то ли на БАМ, пришли в больницу (это Армен рассказывал), естественно, не все разом в одно отделение, распределили по двое-трое. Благодать, чистота, лепота, аппаратура – можно тихо помешаться: приборы, агрегаты, диагностеры, компостеры, компьютеры, фу-ты-ну-теры, и стерегут все это великолепие церберы и церберши в белых халатах (может, и зеленых, про халаты Армен пропустил, а Пенелопа уточнять не стала), следят в оба, чтоб смотрели издалека, не дай бог коснулись святотатственной рукой какого-нибудь кардиографа или автобиографа, вдруг поломают, разнесут на куски, стащат электроды или тумблеры, просто испортят, наконец. Работенка при компьютере непыльная, приходит, скажем, пациент, у которого по вечерам болит большой палец левой, допустим, ноги. Тот, который при компьютере, набирает: левая нога, боль, вечер, и на дисплее немедленно появляется диагноз: «Боли в большом пальце левой ноги по вечерам». И рекомендации. Отрубить палец топором, а потом двенадцать-двадцать четыре-сорок восемь раз в сутки смазывать поливитаминопенициллингидрокортизонаспиринанальгинвалерьяновой мазью. Непонятно только, при чем тут врачи, посадили б оператора ЭВМ или программиста, и весь сказ. Хотя иногда могут понадобиться и врачи, Армен рассказывал, что кардиохирурги у них классные, ну ясно, у компьютеров рук пока нет, вот отрастят, и капут, перейдет западная медицина целиком в руки – уже не только в переносном, но и буквальном смысле – компьютеров. Или роботов, ведь компьютер с руками и есть робот. И лишь в отсталых странах типа Армении лечить будут питекантропы вроде Армена – чудные такие штуковины из мяса и костей, непрактично обтянутые маркой белой кожей, глотающие вместо электричества куски животных и растений, с ходулями взамен колес и каким-то еще покрытым мехом круглым выступом наверху, словом, диковина… Ну а в Америке в питекантропах уже и сейчас нужды нет, нечего им в Америке делать, пусть там и шьют фирменные джинсы… Кстати!
– А перво-наперво снимешь меня в джинсах, – воскликнула Пенелопа радостно, – в моих любимых джинсах трубой и кожаной куртке… – воскликнула и увяла, вспомнила, что холод, как она выражалась, песий, в куртке и джинсах еще туда-сюда, но в шортах с майкой перед фотоаппаратом не устоишь, разве что будешь скакать, как кенгуру, но фотоальбом-то задуман не австралийской фауны, а Пенелопы… – Это ты в Карабахе фотоаппарат купил? – спросила она недоверчиво.
– А почему, собственно говоря, в Карабахе нельзя купить фотоаппарат?
– Я думала там военное положение. Казармы, карточки, трудовая повинность, уверенность в конечной победе…
Армен усмехнулся:
– Что ты подразумеваешь под конечной победой? Взятие Вана или Эрзерума? С Карабахом ведь все ясно, он свободен и независим. Во веки веков.
– Это карабахцы так считают, у азербайджанцев на этот счет наверняка иное мнение.
– Естественно. Нации, Пенелопея, как и люди, живут каждая в своем вымышленном мире и верят, что он настоящий.
– Мой прадед и прабабка были эрзерумские, – сказала Пенелопа задумчиво. – Хотела бы я…
– Завоевать Эрзерум?
– А мамина мама у меня из-под Константинополя.
– Ага. Воистину аппетит приходит во время еды. А из Парижа у тебя никого нет? Пошли б сразу на Париж, чего разбрасываться по мелочам.
– Не говори глупостей, – рассердилась Пенелопа. – Почему обязательно завоевывать? Я имею в виду Эрзерум. В конце концов, и у турков может проснуться совесть.
Армен с сомнением пожал плечами:
– У наций нет совести. Это категория индивидуальная.
– Почему же нет? – обиделась за нации Пенелопа. – Есть и коллективный носитель совести, интеллигенция. Говорят же, интеллигенция – совесть нации.
– Ты что-то путаешь. Я такого не слышал. Вот про КПСС – да. Ну если у наций такая же совесть, как у эпохи!.. Ох, не завидую тем, кто попадется этим нациям под горячую руку… Что касается интеллигенции… На Западе и понятия подобного нет, а у нас интеллигенция если и была, то приказала долго жить. Кончилась интеллигенция. Все перестали читать книги, и это совсем не преходящее явление, как ты собираешься мне возразить. Это навсегда, потому что телевизор дешевле. А интеллигент, в моем понимании, тот, кто читает книги. Я вот себя интеллигентом не считаю, поскольку мне вечно не хватает времени на чтение.
– А кем ты себя считаешь? – полюбопытствовала Пенелопа.
– Специалистом. Подобием фурункула, как сказал Козьма Прутков.
– Не фурункула, а флюса, – поправила его Пенелопа.
– Да хоть нагноившегося аппендикса!
Пенелопа хихикнула:
– Слушай, ты, аппендикс! Мне домой пора. Уже, наверно, два. Или три.
– Положим, еще только полпервого.
– Все равно. Если тебе нечего добавить, я пойду.
