Была и другая причина. Проходили недели, и она не сразу поняла, что будило ее по утрам раньше времени. Это было отсутствие привычного звука: не было слышно пения пчел, поселившихся девятнадцать лет назад в сарае под потолком. Под их пение Беатрис блаженно нежилась в постели последний час – или последние минуты – сна, чтобы затем решительно ступить навстречу новому дню. Пчелы прибыли вместе с Симонопио и никуда без него не улетали. Однако в последние дни по утрам ее будило лишь пение птиц. Да и рядом с Симонопио она с некоторых пор не замечала ни единой пчелы, хотя раньше, даже зимой, если было не слишком холодно, на его лице всегда сидели пчелы, а весной и летом слетались на него, как на цветок. Однако сейчас, в разгар весны, она могла без помех видеть его зеленые глаза, обрамленные длинными ресницами. Его рот – такой, каким его наградил Бог, – тоже больше не облепляли пчелы, которые прежде словно желали скрыть его безобразие, а может, питались его улыбкой. Его кожа больше не была испещрена многочисленными родинками, которые, если приглядеться, перемещались с места на место.
Беатрис, поглощенная на протяжении долгих недель своим вдовством, не знала наверняка, но подозревала, что по необъяснимой причине после смерти Франсиско пчелы покинули Симонопио. Почему так случилось? Почему его бросили те, кому он так долго помогал выживать? Видя, как Симонопио проводит день между разговорами, песнями и историями, в которых так остро нуждался его единственный слушатель, мама подумывала, не спросить ли его, что с ним случилось, а ответ бы ей перевел маленький переводчик. Она решила, что сделает это через некоторое время, но время пришло и ушло, а она им так и не воспользовалась. Она спросит завтра. Но завтра превращалось в послезавтра, затем в неделю или две. И она ничего не спрашивала.
Но если она готова была расспросить Симонопио о пчелах, что мешало ей продолжить допрос и потребовать, чтобы он рассказал о событиях той субботы? Никаких препятствий тому не было, кроме того, что ответ наверняка причинил бы всем боль. Она знала, что такие расспросы были бы для Симонопио мучительны, и ни за что на свете не хотела его расстраивать. Но причина была не только в этом. Мама боялась возненавидеть его ответ – и запомнить его на всю жизнь. Боялась она также и того, что я, исполняя свои обязанности переводчика, буду вынужден все это проговаривать, знать и помнить. А про такое лучше не знать.
Мы уедем, чтобы забыть плохое – одиночество и беспомощность. Мы уедем, чтобы помнить только хорошее. И незнание поможет нам исцелиться.
Долго ли, коротко ли, песчинка за песчинкой, но так или иначе один день сменяет другой, пока не наступает неизбежное. Так настала суббота, день нашего отъезда. Все, что надлежало упаковать, было упаковано. То, что собирались раздать, обрело нового хозяина, включая папину одежду: раз уж папа живет на небе, как мне сказали, одежда ему больше не нужна. Продали и мою Молнию, которая была бы очень несчастлива в Монтеррее: на городских улицах негде побегать, куда лучше она будет себя чувствовать на полях моих кузенов, пообещавших беречь ее как зеницу ока.
Мама взяла свою старинную мебель, чтобы заново меблировать монтеррейский дом, обстановка которого была проще и не имела для нее сентиментальной ценности. Взяла она также свой «Зингер», все ткани и нитки. Сложила в стопку немногие семейные фотографии, которые у нас сохранились. Их было мало, потому что фотография была в ту пору делом дорогостоящим, кроме того, родители полагали, что никогда не поздно пополнить их число. Из кухонной утвари упаковала лишь медную кастрюлю, принадлежавшую бабушке, да тяжелые деревянные ложки.
Из моих вещей взяли совсем мало: кое-что из одежды и некоторые игрушки. У меня было не так много вещей, и в выданном мне сундучке еще оставалось пустое пространство, где отлично поместилось бы мое обожаемое ружье двадцать второго калибра, подаренное отцом. Но, увы, заполнить его было нечем, и сундук благополучно закрыли. Мы попрощались со всеми работниками Амистад, кое-кто не сдержал слез. Больше всего я буду скучать по Леонор и Мати, которых давно уже считал членами семьи Моралес-Кортес, и мне казался немыслимым их отказ ехать вместе с нами. А няня Пола плакала от горя, потому что ехала с нами, оставляя знакомый мир, впрочем, еще больнее ей было бы остаться, и в итоге она решила нас не бросать. Она проживет с нами остаток жизни. Увидит моих детей и на ощупь познакомится с внуками, потому что «Франсиско, – говорила совсем уже дряхлая няня Пола, – я ведь уже ничегошеньки не вижу». Все свое зрение она истратила, наблюдая за моим взрослением.
Через два года после нашего отъезда, когда мне сравнялось девять, няня Пола, эта романтичная искательница приключений, обнаружила в Монтеррее среди цирковых афиш анонс выступления Марилу Тревиньо и Соледад Бетанкур.
– Хочешь пойти со мной, Франсиско? – спросила она.
