Я с радостью согласился. Я вырос под их сказания и песни, их голос звучал у меня в ушах, к тому же прошло столько времени с тех пор, как они в последний раз появлялись в Линаресе.
Мама выдала нам денег, и мы отправились на грузовике. Приехав в цирк, купили билеты на неограниченное пребывание, хотя няня Пола предупредила, что к восьми мы должны вернуться домой.
– Почему?
– Потому что в это время на улице полно хулиганов.
Услышав про хулиганов, я оживился, но к тому времени жизнь научила меня не упорствовать, когда с самого начала было ясно, что битва проиграна. С категоричностью, в глубине которой звучали десять заповедей, няня Пола заявила, что хулиганов мы все равно не увидим и чтобы я успокоился. Ребенком я был смышленым и быстро сообразил, что своей глупой настойчивостью добьюсь обратного: няня Пола скажет, что мы уходим, и я ничего не увижу. Опасаясь, что время пролетит слишком быстро, но смирившись с ее условием, я последовал вслед за ней к нашим местам на скамейке.
Первой в шатре появилась Марилу Тревиньо, позже, вслед за жонглерами и фокусником, вышла Соледад. Я выдержал лишь Марилу. Мы направились к выходу, не дослушав ее вечернего репертуара, под гневный шепот сидевшей у нас на пути публики.
– Сеньора, уведите вашего писклю, он не дает нам слушать.
Я с облегчением вышел на свежий воздух подальше от этих песен, от глубины и легкости этого невероятного голоса, такого знакомого с давних пор. Я отказался что-либо объяснять и дожидаться череда Соледад Бетанкур.
– Я хочу домой, няня.
Представляю себе разочарование няни Полы, которой пришлось уйти с половины представления, раскаиваясь в том, что пригласила меня, а не соседскую няню, единственную подругу, которую к тому времени завела в Монтеррее.
– Сейчас будут выступать жонглеры, Франсиско. А потом фокусник, – повторяла она, делая все, что в ее силах, чтобы я прекратил плакать.
Но я, не заплакавший даже в тот миг, когда очнулся после сотрясения мозга со сломанным ребром, не мог остановиться. Более того, чем больше она просила меня успокоиться, тем горше и самозабвеннее я рыдал. Я был уверен, что имею полное право закатить истерику. И это ребенок, который, выйдя из комы, все еще потрясенный своим состоянием и известием о внезапном уходе отца на небо – наивный глупец не понял, что для ухода на небо нужно сначала умереть, – почти не плакал, когда мама сообщила о случившейся трагедии.
«Франсиско, папа ушел на небо и будет оттуда за тобой следить». – «Почему?» Я догадался, что ответить на мой вопрос ей будет затруднительно. «Потому что Боженька его позвал». – «Но папа не попрощался со мной, а я потерял ружье, которое он мне подарил». – «Он попрощался. Ты не помнишь, потому что ушиб голову, но он с тобой попрощался, потому что очень тебя любит. А о ружье не беспокойся, это мелочь».
Вот и все объяснение. Разговор был окончен, и я пошел на поправку, чтобы снова стать сорванцом, которым был всегда. Вот почему так удивилась моя няня: почему я заплакал в цирке? Что стало причиной моих горьких слез? Я ей так ничего и не объяснил и не ответил на мамины расспросы, когда мы вернулись домой. Лег и даже не вышел к ужину.
За два года до того печального похода в цирк, в субботу накануне переезда, я проснулся, преисполненный энергии, довольный тем, что скоро увижу сестер и племянников, к тому же в Монтеррее нашли новую школу, куда меня отведет Симонопио.
Целыми днями я только и говорил о том, что мы с ним будем делать в Монтеррее. Для начала поплаваем в бассейне. Стояло лето, когда особенно приятно нырнуть в ледяную воду, которая стекала с гор и на радость жителям Монтеррея собиралась в резервуар, чтобы затем следовать своему естественному течению к Санта-Лусии, а далее устремиться в реку Санта-Катарина. Этот бассейн располагался неподалеку от нашего дома, поэтому мы могли ходить туда пешком когда вздумается. Мы отведем туда моих племянников, которые боялись лезть в холодную воду: им казалось, что ручей вместе с водой принесет здоровенную подземную гадюку, которая их непременно укусит. Год за годом я уверял их, что Симонопио защитит нас от тысячи гадюк независимо от размера, и теперь у меня появится шанс это доказать.
– Ты ведь за нами последишь, да, Симонопио?
Ответа я не дожидался, уверенный, что знаю его и так, к тому же я очень спешил спланировать нашу новую жизнь. Я так много болтал, что и не заметил молчания Симонопио, который ни разу не сказал ни да ни нет. Это был монолог, а не диалог.
И вот наступило субботнее утро – утро нашего отъезда. Вещи грузили в грузовик, который должен был доставить нас на железнодорожную станцию. Шло время, а Симонопио не появлялся. Мама торопила меня, мол, давай же, Франсиско, пора. Но я отвечал, что без Симонопио не поеду. А Симонопио нигде не было. Исчезла и няня Реха. Кресло-качалка исчезла вместе с ними. В сарае не осталось ни следа самого Симонопио и его пчел. Пропал даже сталактит из натекшего и застывшего меда, наросший за годы в углу.
