Взбунтовался город Тулум, из приграничных — самый близкий к Гнезду. Стал он частью удела и Империи недавно, лет триста тому назад, вырос почти на скалах из грязного и вонючего селения миронов, и до сих пор из этой каменистой почвы не до конца выкорчеваны корни недовольства и измены. Маркизы не жаждут чужих земель, но те плоскогорья, что острым клином вдавались в земли удела, все равно никому не принадлежали, ни Империи, ни соседнему королевству Бо Ин… Пришлось принять решение и себя обезопасить, слегка перекроив рубежи… Надежны стены города, умеренны налоги, разумны законы и уложения, по которым живет город… Рабов нет, бедняков — не больше чем в других местах удела, богачей — не меньше… Вся беда в том, что изрядная, более чем в половину от общего, часть горожан — потомки миронов или те, в ком есть примесь мироньей крови… Вот им и чудится, горожанам Тулума, что неплохую жизнь можно улучшить, если воссоединиться с братьями по крови по ту сторону границы: жить можно будет как прежде, то есть в каменных домах вместо шатров и мазанок, за надежными стенами, веселясь и торгуя, но зато без имперских налогов и пошлин. Или, на худой конец, взбунтовавшись дружно, — можно будет добыть если не свободу, то дополнительные привилегии от маркиза и государя…
— Ты бы запахнула накидку? Кружева-то горло не согреют…
— Нет, нет, мне с открытым свежее. Мне не холодно, честно! Хогги, хочешь, я приколдую неслышимость вокруг стола? Это быстро.
— Да я и так уже почти шепотом, оставь как есть…
…Подавить бунт глупцов одною военною силой — легче легкого, с этим справится любой из сенешалей, да что сенешаль — каждого-любого полковника можно назначить старшим в этом походе — почти без потерь зальет городские веси чужой бунтовщической кровью. Но корни, те самые зловредные корни мятежа и измены, оста?нутся на месте, и пуще того: только напитаются пролитой на них кровью простецов… В одном месте об колено сломал бунтующих, в другом, в третьем… Этак, не успеешь оглянуться — к одной большой и вечной войне на внешних границах, добавится еще одна, против своих же подданных… Но и сдаваться на угрозы и вымогательства бунтовщиков никак нельзя: поддашься — все заполыхает окрест, все увидят, что власть ослабла и отныне кусать ее легко… Вот поэтому, пока все тихо и мирно в уделе, пока не повалили сквозь юго-восточные заграды по зимнему насту бесконечные орды варваров и кочевников, есть смысл и необходимость — ему, повелителю края маркизу Короны — лично уладить недоразумения с бунтовщиками. Чтобы они видели не только армии, но и воплощенную власть, ту, высшую, которой можно поклониться, которой можно пожаловаться и от которой не зазорно принять взыскание… а той, в свою очередь, не зазорно спуститься к малым сим. Население в очередной раз увидит, что власть справедлива и милосердна, что сажают на… гм… что строго наказывают только зачинщиков и непосредственных участников мятежа, и что все остальные отделаются умеренными взысками, денежными либо натуральными… И надолго запомнит: хочешь избежать ненужных потерь из своего кошелька — будь бдителен, словом и делом подтверди верность Империи; самому ведь не надо драться, ты сообщи вовремя…
— Какой кошмар, Хогги! У моего отца тоже бывали, как я припоминаю, какие-то дрязги с вассалами, но я никогда не предполагала, насколько все это… То есть следует одних науськивать на других, стравливать и заставлять следить друг за другом? А несогласных… карать…
— Ты прирожденная государственница, мой птерчик, ты все схватываешь на лету.
— О, милосердные боги! Какое чудо, что я не мужчина!..
— А я-то как этому рад!
— Как хорошо быть женщиной, вдали от… Но хоть польза от этого твоего похода — будет людям? Подданным твоим?
— Нашим с тобой подданным, нашим. Но какой же это поход? — через три-четыре дня вернусь. Да, выйдет польза. Почти все из них будут жить долго и относительно счастливо, в тепле, в уюте, семьями, с буднями и праздниками. А еще лет через двести-триста земли те навеки забудут, что когда-то лежали вне удела и Империи. Так что считай сама: четыре дня… пять кладем на поездку туда-сюда, и, вдобавок, на обратном пути я к матушке заеду на денек, проведаю ее, приглашу на праздник. И как раз к празд?нику — я дома. Это даже и хорошо, что я уеду и отвлекусь, не то меня любопытство сгрызет — что ты там такое придумала?
— Ой, Хогги, какой же ты хитрец… Ладно, езжай, не то я вот-вот разревусь ящерной коровой на все Гнездо. Береги себя, а уж я буду неустанно молиться богам!
— Доверь лучше это отцу Скатису, а сама побольше гуляй, хорошо кушай, не простужайся, готовь праздник, приглашай гостей. Впрочем, пусть все будет, как ты скажешь, а не как я скажу.
В устах ее супруга эта обычная вассальная вежливость была самым нежным и проникновенным, что только можно было вообразить, зная крутой нрав Хоггроги Солнышко, истинного маркиза Короны, да и это он произнес между двумя поцелуями, глубоким шепотом, для нее одной…
— По коням! Марш!
