Подъехал автобус, выпустил толпу, она меня зацепила и все-таки заволокла на кладбище, так что я немного побродил среди могил. Отца не заметил, наверное, он заглянул в один из гостеприимных склепов. Понятно. Понятно, почему сюда водят психов. Кладбище Колон было слишком светлое и слишком белое, точно не кладбище людей, а инопланетян. И не сейчас их хоронили, а в прошлом веке, в годы сердитого солнца, а сейчас от этих инопланетян в склепах остались кривые хитиновые клешни и пупырчатые панцири, давно спрессовавшиеся в мел, если достать все эти кости и хорошенько обжечь, получится неплохая сода. А может, их сородичи вывезли отсюда, потихонечку так, по ночам, чтобы никто не заметил… Из пришельцев сода всегда первого сорта получается, такая сода им самим нужна. Непонятно, где тут миллион захоронений, территория, кажется, не так уж и велика. Хотя не исключено, что тут хоронят друг над другом.
Я представил подземные небоскребы, уходящие вглубь, вертикальные могильные шахты, в которых, как в обоймах, лежат мертвецы разной свежести, настроения это не добавило.
Между могилами бродили туристы, фотографировали, останавливались перед надгробиями, вчитывались в стертые надписи, со знанием дела качали головами. Возле надгробия, похожего на фонтан, стоял горбун. Но не в плаще, а в длинной накидке вроде пончо грязного цвета. Горбун смотрел на фонтан, больше ничего не делал. Псих. Точно псих, их же приводят сюда для могильной терапии. А уже отсюда они разбредаются по всему городу. Интересно, почему они все горбатые? Какой-нибудь полиомиелит. Точно, очень похоже, из Никарагуа прислали корабль с больными, их подлечили в санатории, и теперь они ходят.
Ну и пусть ходят, я этой содой никогда не пользуюсь, а мама всегда, даже если яблоко хочет съесть, обязательно его с содой моет. Глаза от белизны заболели. Кажется, Анна здесь недалеко живет. Оказывается, здесь все недалеко, это в первое время Гавана кажется большой, потом, когда побродишь, нет.
Я достал карту, быстро нашел кладбище, нашел угол, на котором стою, прикинул, в какую сторону, нашел улочку, по которой короче всего, тут налево. Улочка хорошая, не похожая на старый город. Без этих дурных домов, полусъеденных солнцем, напоминающих коричневые черепа, спокойная, моя бабушка мечтает умереть на такой, во дворе под небом. Я шагал по этой улице, смотрел по сторонам.
Под размашистым деревом, похожим на суперфикус, похожим на сорок окаменевших змей, рос подорожник, самый скучный подорожник, а с ним рядом собака черная валялась, совсем, как подорожник, самая наша, с репьями в холке, наверное, и в самом деле суперфикус, у нас он невелик размером, под потолок, если поливать, а тут вымахал. Черные собаки тут безмолвные, таксист сказал мне, что это так нарочно — черная собака не может жить в такой жаре и начинает лаять, лаять и лаять, хозяева не выдерживают этого и поутру вывозят пса поплавать на Баию, а кто хочет, чтобы у него выжила черная собака, тот отрезает ей язык еще в щенячьем возрасте. Вырастает молчаливый попутный пес. Врун этот таксист, как и все остальные вруны, никто тут собак не топит и языки им не отрезают, они сами по себе молчаливые.
Почему у них тут колонок нет с водой? Пушек, вкопанных мордами в землю, сколько угодно этого, а с водой туго…
Я остановился. Мне вдруг захотелось сесть на бордюрный камень, как это делают местные, посидеть, подумать. А можно и не думать, можно просто посидеть, что-то я устал. Это островной синдром. Великанова предупреждала, такое случается.
Заглянул в карту. Надо южнее взять, вот тут через переулок, потом мост, речка с зеленой водой, а с моста виден бейсбольный стадион, пустой, игроков не видно, бейсболисты и те.
За мостом маленькие домики. Улочка книжная, в подъем, как в Севастополе, белые одноэтажные особнячки с красными дверями, зелени много, синего мало. Я понял — синий — это трущак, нищета, белый — белые районы с хорошим асфальтом. Кажется, тут и посольская школа недалеко, и не воняет. Цветами пахнет с участков, море далеко, на воздухе никого, безлюдно.
Не полдень еще, а все попрятались. Хотя в этой стороне города, наверное, и не бывает много. И время сегодня тянется.
Я немного промазал и дал круг, но со второй попытки вышел к нужной улице.
Дома у Анны никого не оказалось, калитка закрыта, форма почек у людей повторяет форму их ушей. Я нажал на звонок, потом еще нажал, потом записку увидел, она торчала в завитках решетки. Я вытянул записку и прочитал. Анна извинялась, говорила, что вернется скоро, я могу подождать у бассейна или дома, там есть холодильник с соком.
Дом оказался не закрыт, я вошел. Странное ощущение, я никогда не бывал в домах без хозяев, как к кому ни придешь, все время обычно кто-то ошивается, разговаривает, лезет, печеньем угощает. А если никого… А если никого в доме, то тебе кажется, что сам дом за тобой присматривает. А если хозяева и есть, то везде камер понапрятали — чтобы подсмотреть — не полезу ли я в их шкафы и комоды, пока они выйдут на кухню за лимонадом.
