В один из дней, скорее всего утром, панцирная щука улыбнется и мне. Да ладно, чего там, рано или поздно панцирная щука улыбнется каждому.
— Чем?
— Оторванностью от дома. Это опьяняет, я понимаю — сиротство, блаженство, черные скалы… Хайдеггер и Кьеркегор воют на краю земли…
— Лучше потом про это поговорим, — отец закрыл глаза, откинулся в кресле. — Как-то не хочется сейчас про Кьеркегоров. Может, еще бутербродов закажем?
— Давай.
— А как у тебя дела, кстати? Как с рукописью?
— Рукопись встала, — отмахнулась мама. — Лусия занята сейчас, ей не до переводов. А я и рада…
— Что так?
У мамы с почками все в порядке.
— Работать не хочется, — призналась мама. — Настроение ленивое. Хочется смотреть.
— Смотреть, свистеть, играть на маракасах, — отец маракасно покривлялся. — Кстати о маракасах. Как тебе Анна?
Я придвинулся поближе, выставил ухо из-за дерева.
— Интересная девочка, — сказала мама после некоторого раздумья.
— Непростая девочка, — сказал отец.
— В их возрасте все непростые, — заметила мама. — Быть простым не модно.
— Я не об этом. Я о родителях.
— Что родители? Нет, конечно, бабушка Лусия…
— Ее отец сегуросос.
— Ну?
— Здешний эфэсбэшник.
Мама помолчала, обдумывая.
— Это хорошо или плохо? — спросила она.
— Смотря куда качнется, — ответил отец. — Все дело в аэродромах.
— Каких аэродромах? — не поняла мама.
— Запасных. Если есть запасные, то может и сыграть. Вот я и говорю — интересная Анна девушка. Впрочем, наш остолоп…
— У нас хороший мальчик, — тут же возразила мама.
— Хороший. Я и говорю, хороший.
— Ты думаешь… — мама сделала паузу. — Думаешь, им что-то…
Отец пожал плечами и снова приложился к бутылке, на этот раз наподольше.
— Нет, откуда здесь столько народа? — усмехнулся он. — Ольга-Ольга, я думал, ты догадливее.
— Чего догадливее? Что тут смотреть? Олимпиаду они, что ли, проводят?
— Олимпиада… — отец снова глотнул. — Тут все гораздо, гораздо веселее любой Олимпиады, уж поверь.
— Нет, я не понимаю, что тут делают все эти туристы?
— Они ждут, Оля, они ждут.
Я снова потрогал руку. Чечевица превратилась почти в вишню, разрезанную пополам, и цвета примерно такого же, и гладкая. И когда я ее трогал, по руке разбегались электрические колючки. И болело, корни проросли глубоко, мясо дергало, и я чувствовал, как грызет локоть и подбирается к плечу.
— Чего они ждут? — спросила мама.
Отец шепнул ей что-то на ухо.
— Да?!
Даже по спине было видно, что мама удивилась.
— Проверенная информация, — сказал отец. — Сегодня утром прибыл фельдъегерь…
Отец посмотрел вверх и бровями подкрепил.
— Думаю, не сегодня-завтра объявят.
— Как интересно! — в голосе мамы послышалась филологическая жадность. — И что… — мама оглянулась, но меня не заметила. — Что они будут делать?
— Не знаю. Что тут делать… Наш, конечно, прислал самолет, но…
— Что но?
Теперь огляделся отец.
— Да ничего. На всех самолета не хватит. И надувных матрацев. Да и на море неспокойно.
Отец замолчал и снова оглянулся. Прошептал:
— Ничего поделать уже нельзя, они разбирают со складов оружие…
Мама немножко подпрыгнула, но отец тут же успокоил:
— Да не беспокойся ты так, это же Куба! Военный мятеж не мешает туристическому сезону! Варадеро будет варадерить при любой погоде.
Но мама, кажется, собиралась беспокоиться, она вскочила, и отец едва успел ее поймать за ремень. Мама дернулась еще раз, но отец придержал ее за плечи и немного придавил в скамейку, чтобы не подпрыгивала.
— Это не опасно? — спросила мама. — Мы тут…
— Да я пошутил, мать! — рассмеялся отец. — Пошутил, не дергайся! Все хорошо. Все под контролем. Все в порядке. И это уж давно не опасно, в двадцать первом веке живем.
Отец стал гладить маму по плечу.
— Кажется, ты дурак, — сказала мама. — Ты дурак и сын твой дурак, у него такие же дурацкие шутки. Угораздило же меня…
Отец поцеловал маму в макушку.
— Одна ты у нас умница-благоразумница! Все-то ты видишь, все-то ты знаешь, все-то ты понимаешь.
И снова поцеловал.
— За это и люблю.
Мама отмахнулась. Отец позвал официанта, велел принести два хот-дога и еще одну бутылку «Cristall».
— Как прошло вчера на кладбище? Удачно?
— Не. Не знаю… Куда-то все кошки подевались. Как будто… сбежали все.
— Надеюсь, тебе не пришлось кормить собак? — сочувственно спросила мама.
Я рано проснулся и вышел из отеля тоже пораньше. То есть как рано, четыре часа дня было, два часа проспал, а мы договаривались в шесть в самом начале набережной увидеться, там, где Прадо упирается в море и памятник, там все сидят, сняв кеды и пошевеливая пальцами.
Я вышел пораньше, а лифт не работал, как и раньше. И служебный не работал, и никаких предупреждающих табличек на лифтах не висело. Я спускался по лестнице, никого не встречал, отель вымер точно.
На четвертом я свернул на этаж и прошел по галерее вокруг атриума.
Я смотрел вниз и видел, что кафель вокруг фонтана выложен в виде белой звезды Хосе Марти, а наверху поблескивал купол, перекрывающий двор, а на предпоследнем этаже на перилах сидели голуби, или воробьи здешние, только крупные.
