Мы стояли на ступенях гостиничного крыльца, и все, кто выходил, и все, кто входил, вынуждены были нас вежливо огибать, но мама этого не замечала, увлекшись.
– …ошибочно и еще раз ошибочно! Душа выгорает с четырнадцати до восемнадцати! Дальше, как ни крути, начинается доживание. Да, оно может быть долгое и счастливое, но, в сущности, это угли. Наша задача…
Запечатлеть это выгорание с безоговорочной точностью дагерротипа, ибо каждая деталь может быть бесценна для наступающих поколений. Это я сто пятьдесят раз слышал, это из будущей маминой книги «Попутный пес», там примерно про то, что наша литература во многом выросла не из шинели Акакия Акакиевича, а выстрелилась из рогатки Мишлена Квакина.
– …с точностью фотоснимка, в каждой детали, в каждом мельчайшем движении…
– Получается, что вся твоя литература – это разговор с мертвецами, – перебил я маму.
– Что?
– Ты же сама говоришь – после восемнадцати лет доживание…
– Отец!
Отец послушно щелкнул меня по затылку.
– А что ты хочешь, мать? – спросил он. – Сама виновата. Нечего было его развивать с подгузников. Если мозг растет слишком быстро, на его поверхности образуются растяжки. Как на бицепсах. Эти растяжки проявляются в тотальном нигилизме, завышенной самооценке и ненужной конфликтности. Как там у классиков… «интеллектуальное развитие в этом возрасте порой опережает развитие духовное».
Отец постучал меня кулаком в плечо.
– Ну, знаешь…
– Это все от белковой пищи, – сказал отец. – Жрать стали лучше, вот поэтому и умные такие. А духовность не прокачана. Качай духовность, сынище. Вот я недавно читал про Нестора Махно…
– Может, мы выйдем все-таки? – спросил я.
Отец рассмеялся.
– Никакие мозговые растяжки тут ни при чем, обычный молодой хам, – закончила мама. – Они все сейчас…
– Что будет с нашей страной? – вопросил отец.
Теперь я рассмеялся.
– Идиот, сын идиота, – сказала мама.
Мама повертела пальцем у виска, и мы все-таки выбрались на воздух.
«Кастилья» действительно находилась в самом центре Гаваны, если в одну сторону три минуты до Капитолия, в другую – полторы до Музея Революции, а через дорогу – Музей современного искусства, я сверился с картой, все так. Хорошее место. Сама гостиница квадратной архитектуры, похожа на крепость, много пятиэтажных корпусов, а сбоку десятиэтажный донжон приставлен, наверное, поэтому и «Кастилья». В розовый цвет почему-то покрашена.
У обочины выстроились желтые такси и черно-белые таксисты, справа и слева от входа вдоль стены стояли люди с мобильными телефонами и терпеливыми лицами. Много людей. Чуть подальше, рядом со входом в аптеку, стояла женщина лет тридцати, в белом длинном платье, с корзиной, заполненной бумажными трубочками, похожими на худые новогодние конфеты. Женщина улыбалась, телефона у нее не было.
– Что они делают? – Мама указала на терпеливых.
А я понял что. Ловцы вай-фая это. Бесплатного небесного электричества.
Отец не услышал и потащил нас куда-то вбок, направо, мимо таксистов и мимо ловцов.
Я думал, что в такое время на улицах никого не будет, но оказалось, что, наоборот, народу было полным-полно. И все разные, и щенковатые, и как я, и среднего возраста, и старперцев немало, им давно спать пора, а они ходят-бродят о чем-то, бегут покоя. Как на вокзале, только ехать никуда не надо, все на месте.
– Мы куда идем-то? – поинтересовалась мама. – Если ты в сторону порта хочешь, то сегодня я против. Это далеко.
– Там чудесные рестораны теперь, – сказал отец. – Прямо на пирсах. Но да, далеко, хотя и красиво. Походим вокруг, тут и вокруг много всего интересного. Вперед.
И мы свернули куда-то. Отец тут же оторвался от нас, шагал впереди, это у него любимая повадка, отрываться. Он большой умелец ходить сквозь толпу, особенно в компании. Компания мгновенно теряется во встречных, отец же рассекает их, как афалина косяк ставриды, его спутники отстают, злятся, смотрят поверх голов, запинаются и злятся еще больше. Это профдеформация: отец – журналист и привык будоражить всех и подчеркивать ото всех свою независимость, мама и я не исключение.
Старый город. Гавана.
Не знаю, что отец тут находил особо интересного. Мы шагали по узким улицам, на которых не разъехалась бы и пара машин. Под ногами неудобная брусчатка, неровная, бугристо-скользкая, шагать не получалось, кроссовки то и дело цеплялись за выбоины, как по рассыпанным теннисным мячам передвигались. Мама периодически хватала меня за руку, пугаясь велорикш, выныривающих из темноты, ведь свет на улице горел экономный и хилый.
