– Да бред это все! Коля услышал где-то, что те, кто вот-вот сойдет с ума, уже не могут быстро и ладно скороговорки проговаривать. И рифмы назвать не могут никакие. Ха! Ну тогда наши соседи-алкаши никогда людьми и не были… А в рифмах и я не сильна.
– Да правда это! – возмущенно пробухтел потерявший ко мне интерес Николай, так аккуратно ставя ружье прикладом вниз в угол, что сразу было ясно: боится на стене след оставить и за это нагоняй от жены получить. – Не могут они скороговорки говорить! Больше двух строчек – не могут! Запинаются, теряются, начинают с начала – и все равно не могут.
– Ну я и говорю – прямо соседи-алкаши наши. Те тоже вечно по жизни потерянные… ого! Коля, толкни сюда тележку – тут много всего. А сам там стой, охраняй меня.
– Боишься все же! – обрадованный мужичок расправил плечи и шагнул к тележке.
– Конечно, боюсь! Скольких людей уже задрали нелюди эти… Сейчас человека отпустим – и домой.
– Не надо было и за порог соваться! – проворчал ее муж. – Тут весь мир в тартарары, а мы людям семена для газона и чипсы выдаем, как будто ничего не случилось!
– Наше дело выдавать, а не нос куда не просят совать, – рассудительно ответила женщина, выкатывая тележку. – Вы все забираете?
– Все! – подтвердил я. – Можно я с тележкой вывезу? Но сразу верну ее – честно!
– Можно, – кивнула она, в то время как ее тщедушный супругу отрицательно качал головой. – Колечка! Тебе не стыдно?
– А если он ее сопрет? – уже за моей спиной поинтересовался Николай.
– Ой, ну тебя! Собирайся давай – и домой! Хватит с нас бизнесов… а тебе еще огород поливать.
– Мир в тартарары, а ты все про огород!
– Еще и мамин полить надо! А как ты хотел? Если мир в тартарары – то откуда еду брать? «Пятерочек» и «Магнитов» уже не будет…
– Эх, сахарку бы добыть еще мешка три… а можно и четыре.
– И самогона наварить, да? Раз уж пивнухи твои в тартарары…
– Вот что ты сразу про самогон?..
Дверь за мной закрылась, и дальше я не слышал. Да и не до этого сейчас было. Открыть машину, закидать покупки в салон, не разбирая, что и где, утрамбовать, чтобы влезло, оттащить тележку обратно и, кивнув на прощание уже выходящим владельцам, прыгнуть за руль. Все без бега, но действовал я очень быстро и не забывал смотреть по сторонам. Выезжая, глянул на вход в «Пятерочку» и убедился, что магазин закрыт. Жаль… а то я бы закупился бы еще чуток. Но уже не гречкой – ее мне на всю оставшуюся жизнь хватит. А вот, скажем, от перловки, пшена и тушенки я бы, конечно, не отказался…
**
Дома я не задержался. Нет, я честно хотел остаться, и еще честнее была другая эмоция – страх. Я боялся вновь соваться туда и окунаться во все это: хаос на дорогах, ревущие военные грузовики, пробки, мертвые тела на обочинах, кровь на асфальте, искореженный металл, испуганные лица за ветровыми стеклами встречных автомобилей. Но возвращаясь, я понял, что ближайшие дороги свободны от блокпостов, почти нет машин, а ворота самого большого придорожного строительного были открыты настежь, и там стояла череда машин, а единственные, кто улыбался, так это служба доставки – мужики в «газелях» прямо светились. И если я правильно все понял, то все, кто рванул отсиживаться на дачах, торопились закупиться строительными материалами, чтобы не проводить дни в безделье. А я чем хуже?
Так что, едва разгрузившись, я рванул обратно, жуя бутер из старого хлеба и остатков копченой колбасы. Проскочив под гостеприимно поднятым въездным шлагбаумом, глянул на темные окна домика охраны и понял, что больше поселок никто не охраняет. Скорей всего, персонал весь разбежался по домам, и с человеческой точки зрения я их вполне понимаю…
В строительном магазине было столько людей, и все говорили так громко и матерно, что я враз как-то расслабился, пока стоял в очереди к кассе, где каждый перечислял желаемое, оплачивал и с квитанцией уже выходил во двор, где грузчики отправляли все купленное в его машину или в кузов доставщиков. Мой строительный пояс смотрелся здесь вполне органично, а пистолет я прятал под ним, хотя всем было реально плевать: передо мной стоял мужик с ружьем за плечом и порой поворачивался в ту или иную сторону так резко, что мне приходилось отшатываться, чтобы не словить по лицу увесистой железякой.
