Через десять минут я уже выруливал на дорогу, ведя внедорожник обратно к строительному магазину в раздел электротоваров. Лицо еще, казалось, горело от ледяного умывания из наспех приколоченного к обреченному дереву умывальника, кофеин будоражил кровь, а желудок согревал гигантский бутерброд. Настроение было просто отличнейшим. Глаза заняты дорогой, голова уже обдумывает планы на сегодняшний день — а их было немало: посмотреть, как чистят мой участок; замотивировать добрым словом и деньгами электромонтера, чтобы качественно и быстро повесил мне щиток; потом установка всего нужного для интернета… Еще надо не забыть рассчитать с трактористом Николаем — или местным боссом, тут уж хрен поймешь, но мужик он явной ушлый и своего не упустит. Ну и присмотреться бы к тем домиками в огромном дворе строительного магазина — видел я там и садовые туалеты, и готовые бани, и вроде как те самые столь нужные мне бытовки.
Ну а ближе к ночи мне на заправку, а затем в город — только что пришло сообщение, что кто-то хочет посмотреть мою квартиру на предмет покупки, плюс что-то внутри меня звучно требует срочно загнать внедорожник к сведущему в старых Фордах автомеханику — пусть старичка осмотрят как следует и обслужат по полной программе. А то тревожит меня его изредка возникающее нежелание заводиться…
Следующие два дня пролетели со скоростью света — по сути, я их даже не заметил, равно как и какой-либо усталости. Может, и правы те, кто утверждает, что не ведает усталости тот, кто дела делает в охотку, делает их для себя, а не «для дяди», и имеет жесткие временные рамки — а время меня поджимало и сильно. Поэтому я крутился как белка в пылающем колесе.
Я распродал остатки имущества из квартиры, выручив сорок тысяч с копейками. Последние вещи, явно никому не нужные по причине своей ветхости, вытащил на улицу и аккуратно разместил неподалеку от помойки: балконный столик, советскую тумбочку без дверки, свернутый старый матрас, сломанную раскладушку, велосипедную раму с одним колесом, чуток поржавевшую гладильную доску и другие не представляющие ценности предметы. Когда я вынес на улицу пару пакетов с мягкой рухлядью советских времен, собранной с антресолей, где я, к своему удивлению, еще откопал советский сифон для газирования воды и коробку с заправочными железными баллончиками, меня встретили два старательно улыбающихся мужичка, так сильно воняющих перегаром, что их выхлоп чувствовался метров за пять. Один из них для чего-то поклонился — как самурай в японских фильмах — и протянул руки к пакетам. Я отдал, а второй, подойдя чуть ближе, тихо и хрипло спросил, скребя желтыми ногтями седую щетину на правой щеке:
— Есть еще что тебе негодное, а нам нужное? Мы сами вынесем тихонько — ты только подъезд открой и дверь укажи.
Взвесив все за и против, оценив их «стать молодецкую», я кивнул, и через двадцать минут из прихожей исчезли все составленные там коробки и пакеты, пропали и банки с домашними многолетними закрутками, а принявший от меня тысячу рублей безмолвный пьянчуга, продолжая отвешивать поклоны, попятился через порог и исчез, оставив после себя запах чего-то спиртового и вроде как можжевелового. С этими шустрыми алкашами я чуть не допустил ошибку — они уже тянули руки к «святым» для меня коробкам, стоящим у двери, но я вовремя мужичков остановил, а позднее отнес это все в машину и бережно разместил в салоне припаркованного у подъезда внедорожника. В коробках лежали семейные фотоальбомы, ставшие ненужными документы, любимые мной книги, мамины простенькие украшения, несколько икон, какие-то сувениры, привезенные нами с морей, пара моих детских поделок и все то прочее, что и превращало любую семью именно что в семью, а не просто в сухую и пресную ячейку общества. Причем немалая часть всего этого была давно мной перегнана в цифру, но с оригиналами я расставаться не собирался.
