– Но ты знал, что я многих убью, если начну бороться, – прошептала она. – Конечно. – В ее глазах блеснули слезы, мимолетно, но ярко, а потом она тут же моргнула, избавляясь от них.
– Я бы подождал, прежде чем все тебе рассказывать, но…
– Нет. Нет, так лучше. Таким образом, у нас есть время. Я знала… знала, что ты что-то от меня скрываешь. А теперь все снова в порядке. Мы снова вместе.
– Пока у нас есть такая возможность, – сказал он. – Морган…
Она положила руки ему на грудь, скользнув ладонями под наполовину расстегнутую рубашку, и Джесс умолк на полуслове, совсем позабыв все свои мысли. В эту самую секунду он мог думать только о теплом прикосновении ее пальцев, касающихся его кожи, а потом она дернула за пуговицы, расстегивая оставшиеся, и наконец скинула рубашку с его плеч. Морган наклонилась вперед и поцеловала его оголенную кожу, Джесс обнял Морган и прижал ближе к себе.
– Пока у нас есть возможность, – сказала она, – давай сделаем так, чтобы было что вспоминать.
А потом она его поцеловала, и вокруг остались лишь шепот, тишина и тепло, и никаких мыслей, и, когда Джесс уснул в этой мягкой кровати, он впервые чувствовал себя словно на небесах. На этих небесах была юная девушка, которая прижималась к нему так, будто они никогда больше не расстанутся.
Выдержка из исторического письма на тему важности шахмат как руководства по ведению войны в правление иранского короля Ноширвана
Как говорят мудрецы, победа должна быть достигнута с помощью мудрости и продуманности своих действий на поле боя. Для этого мы взглянем на шахматы, ибо игра в шахматы не из тех, где приходится ждать, или же вовремя реагировать, или же ориентироваться на действия другого игрока, а из тех, где необходимо понимать своего противника как личность и таким образом выстраивать игру, ведя его к проигрышу.
Как и в войне, шахматы требуют умения сберечь то, что возможно сохранить, и пожертвовать тем, что сохранить невозможно.
Даже если это означает, что придется пожертвовать самыми ценными фигурами во имя победы.
– Мне кажется, мы совершили ужасную ошибку, – сказал Томас. Джесс подумал, что выглядел его друг ужасно – бледным и вспотевшим так сильно, что его блондинистые пряди липли к лицу. Однако руки Томаса не дрожали. Это уже был хороший знак.
Плохой знак заключался в том, что Томас этими недрожащими руками пытался распутать узел на своем шелковом галстуке. Он выглядел очень элегантно – портные Брайтвеллов и правда потрудились, – и темно-синий бархат пиджака ему очень шел, однако галстук, похоже, Томасу совсем не понравился. Он не мог оставить этот галстук в покое и почти уже сорвал его со своего места под подбородком.
Глен шлепнула Томаса по руке, заставляя убрать эту руку от ворота, и подошла поближе, чтобы поправить узел галстука.
– Хватит его дергать, бабуин, – сказала она. – Даже мои братья справляются не так плохо, когда пытаются выглядеть хорошо.
– Легко тебе говорить. Ты можешь носить, что захочешь! – Томас махнул рукой на толстый кожаный жакет, который благородно и воинственно очерчивал ее бедра. Под жакетом на Глен была свободная темная рубашка и такие же темные штаны, а также тяжелые ботинки, в которых Глен по-своему элегантно выглядела. – Может, если я надену мантию…
– Никаких профессорских мантий сегодня, – напомнила ему Глен. – Сейчас не время напоминать кому-либо о Библиотеке, не так ли? Даже капитан не в униформе. И ты тоже должен соответствовать.
Ее категоричная, упрямая уверенность наконец-то успокоила Томаса, и он сделал глубокий вдох, кивнув. Вытащил носовой платок и стер пот со лба, выдавив из себя нечто наподобие улыбки.
– Ненавижу говорить на публике, – сказал он. – Джесс, а не мог бы ты…
– Нет, – сказал Джесс. Он тоже принарядился, как и Томас, в элегантный костюм; у Джесса галстук был темно-фиолетовым, а у Томаса цвета красного вина, и пиджак у Джесса был черным, а не темно-синим, однако они все равно выглядели очень схоже. Джесс тоже ненавидел галстуки, однако знал, как держать руки подальше от него. – Сделай вид, что это твоя первая лекция. У тебя все получится.
