Александр Филиппович ПЛОНСКИЙ
ПЕПЕЛ КЛААСА
Фантастический рассказ
ПЕПЕЛ БЬЕТСЯ О МОЮ ГРУДЬ...
Шарль де Костер. "Легенда об Уленшпигеле".
- Вы ошиблись, назвав академика Воронина покойным, - сказал Вадиму оппонент.
- Неужели он еще жив?
- Можете в том убедиться, навестив его.
- Удобно ли?
- Старик нуждается в общении. Возраст приковал его к дому, а он человек деятельный. Реликт, последний из могикан. Мне довелось слушать его лекции.
- А я знаю академика лишь по книгам.
- Тем более, не упускайте возможности познакомиться с ним лично. Ваша диссертация - подходящий предлог. Вы исследуете ситуационные противоречия между личностью и обществом. У Воронина парадоксальное отношение к этой проблеме.
- И каково оно?
- Видите ли, будучи сам человеком исключительно порядочным, Воронин не ставит человеческую порядочность ни в грош. Впрочем, не буду пересказывать его взгляды, узнаете из первых уст, если, конечно, покажетесь старику достойным доверия. Ну, желаю успеха!
Воронин вовсе не производил впечатления ветхого старца. Сухой, слегка сутулый, в спортивном костюме. Лицо выдублено временем, иссечено морщинами, глаза бледно-голубые, с живым блеском. Волосы белые, с желтизной, словно посеребренные, а поверх слегка позолоченные. Пряди длинные, почти до плеч.
Держался академик непринужденно, даже подчеркнуто просто, разговаривал с Вадимом как равный. Заинтересовался темой диссертации, но сказал:
- Сам бы я за эту проблему не взялся.
- Считаете ее неактуальной?
- Наоборот. Просто выводы оказались бы слишком пессимистичными.
- Говорят, вы не любите людей?
- Вернее, не уважаю, - уточнил Воронин.
- И что сделало вас мизантропом?
- Под мизантропией понимают человеконенавистничество. Я далек от этого.
- Пусть так, - настаивал Вадим. - И все же?
- Критическое отношение к человеку породила во мне жизнь, - Воронин тряхнул волосами, словно поставил точку на сказанном.
- Извините за назойливость, но как именно?
- Я на несколько поколений старше вас, нам трудно понять друг друга. Тем не менее, попробую объяснить. Слишком часто приходилось видеть, как человек говорит одно, делает другое, а думает третье. На моих глазах не раз происходила инверсия личности, я разочаровывался во вчерашних кумирах.
- Вы имеете в виду культ Сталина, брежневские времена?
- И это тоже. Кстати, вас не удивляет, что и после обнародования данных о жертвах репрессий сталинисты так и остались в большинстве своем сталинистами? Думаете, не поверили? Нет, оправдали. Сработал инстинкт морального самосохранения. Им нужно было сохранить иллюзии - или жизнь пошла бы насмарку. "Сталин - наша слава боевая, Сталин - нашей юности полет", - они продолжали твердить это вопреки рассудку. Иначе - пустота, конец всему.
- Но вы-то не были сталинистом?
- Как сказать... Я - продукт своей эпохи. Такой же выпускник сталинской школы. У нас существовала одна система ценностей. И с этой точки зрения все мы, за редким исключением, были сталинистами, как большинство немцев в начале сороковых - гитлеровцами. Правда, впоследствии я утратил иллюзии. К несчастью.
- Вот как? - поразился Вадим. - А тогда вы были счастливы?
- Счастливые люди встречаются во все времена, - уклонился от прямого ответа Воронин. - И во время войн, эпидемий, культа, застоя. Не удивлюсь, если окажется, что тогда их было больше.
- Иллюзорное счастье?
- Полагаете, это хуже, чем неиллюзорное несчастье?
- Думаю, что да, - сказал Вадим.
- Не знаю, не знаю... Бывает же ложь во спасение!
- Ложь - всегда ложь.
- Когда-то и я так думал. Признавал лишь двоичный код: черное или белое, ложь или правда. А как быть, если в жизни преобладает серое? Если вчерашняя правда обращается ложью, а ложь объявляется правдой? А ведь вообще может быть несколько правд, и от тебя требуют сделать бескомпромиссный выбор между ними, как тогда?
- Но ведь нескольких правд не бывает! - опешил Вадим.
- Бывает, еще как бывает. У моей матери было два брата - Виктор и Михаил. В гражданскую войну дядя Витя стал белым, дядя Миша - красным. Один из них мог убить другого. Во имя своей неоспоримой правды. Наша беда в этой неоспоримости, в том, что мы не приемлем плюрализма правд.
- И все-таки не могу с вами согласиться.
- Было бы удивительно, если бы согласились. Между нами не только поколения, но и эпохи, причем каждая мыслила по-своему. А я к тому же разошелся в образе мышления со своей эпохой и не сошелся с вашей.
- Но это еще не причина для того, чтобы презирать людей.
- В смысле: не уважать человека?
- Хотя бы так.
- Кажется, наш разговор пойдет по кругу, - с едва уловимым оттенком досады произнес Воронин. - Я снова скажу об иллюзиях, вы упомянете разоблачение культа личности. Я сошлюсь на свое поколение наивно веровавших в идеалы и в того, чей гений их воплощает...
- А я соглашусь, что следующее поколение не верило ни в бога, ни в дьявола.
- Ни во что не верило, но голосовало "за". И, пожалуй, не одно поколение.
- Надеюсь, о нашем поколении вы этого не скажете?
- О да, поколение созидателей!
- Не иронизируйте! - обиделся Вадим.
