— Чего ты так разнервничалась? — темные глаза подозрительно прищуриваются.
Я выдыхаю. Отхожу к окну и смотрю, как вечерние сумерки опускаются на город. Между нами молчание, и я не сразу нахожу в себе силы его нарушить.
— Ты ведь понимаешь, что все зависит от того, под каким углом снимать? Фотка выглядит двусмысленно, но на деле не было ни прикосновений, ни чего-то еще. Просто кадр, который сняла какая-то овца и перекинула тебе, чтобы меня оклеветать. И тут уже тебе решать кому верить. Мне или этой овце.
Я разворачиваюсь к нему лицом. Смотрю в глаза. Мне не за что оправдываться и извиняться.
Миша не отрывает от меня темного взгляда. В нем клубится ураган, дикая смесь чувств, которые пробирают до самых костей.
Я знаю, что он любит меня, вижу, как ревнует, чувствую сомнения, но ничего не говорю. Это его демоны и он сам должен их победить. Я готова ему помочь, готова во всем поддержать, но прогибаться и юлить не стану. Не тот характер, не те взгляды на жизнь.
Меня воспитывали так, что крепкие отношения основаны на взаимном уважении и доверии, что нельзя полностью растворяться и отдавать себя другим. Должны быть рамки. Комфортные границы, за которыми будет удобно всем. Уступки должны быть взаимными, понимание — обоюдным, поддержка — двусторонней. У моих родителей так — друг за друга горой, но при этом оба самодостаточные личности, хранящие верность не только партнеру, но и самим себе. Я так же хочу.
— Я верю тебе, — наконец произносит он.
— Серьезно? — складываю руки на груди, — Или только на словах?
— Серьезно, — цедит с нажимом.
— То есть ты больше не станешь донимать меня с Мироновым?
— Не стану.
— Даже если очень захочется?
— Да.
— Даже если твой внутренний ревнивый пони внезапно решит, что больно у нас все хорошо, и слишком скучно мы живем?
— Злат! — смеется он, — сейчас получишь.
Напряжение отступает, и, между нами, снова кипят эмоции, в этот раз совсем другие.
Мы жадные и нетерпеливые.
Краев хватает меня под задницу и усаживает на подоконник, а я рывком стягиваю с него футболку.
Он совершенен. И когда улыбается, и когда ревнует на пустом месте. Мужчина, от которого у меня кругом идет голова и коленки напрочь теряют любую твердость. Я дурею от его прикосновений, и сама трогаю. Нет, не так. Я его лапаю. Жадно, требовательно, будто он самый ценный приз, о котором я всю жизнь мечтала.
Скольжу ладонями по гладкой коже, цепляюсь за плечи, выкрикивая его имя в порыве страсти. Все-таки растворяюсь в нем. Здесь и сейчас — можно. Между нами нет границ и запретов. Я принадлежу ему, он мне. А все остальные, сочувствующие и желающие «добра» могут идти темным лесом.
После кухонного подоконника мы перебираемся в комнату и продолжаем. Краев будто решил меня заклеймить, затрахать до такой степени, чтобы имя свое забыла, не то что всяких посторонних мужиков.
У меня напрочь срывает крышу от того, что он со мной вытворяет. Каждый раз кажется, что лучше уже бить не может, и каждый раз он снова подводит меня к грани. Сладкий марафон на выживание. После него тело, как ватное, сердце грохочет, пытаясь пробить ребра, в голове — те самые розовые пони, которые скачут по радужным облакам. Эйфория и блаженство.
Но мне не удается окончательно расслабиться, где-то на заднем плане продолжает колоть и пульсировать. Это была первая наша серьезная ссора и выяснение отношений. И пусть мы потом так долго и так сладко мирились, осадочек все равно остался.
Особенно когда дурман отступил, пламя в крови улеглось и вернулась способность трезво мыслить. Кто бы ни сунулся к нам, я была намерена это выяснить и разобраться с этим вопросом раз и навсегда.
После того, как возвращаем себе способность дышать и двигать конечностями, Краев поднимается с дивана и, пошатываясь, бредет в ванну.
— Иди, я потом, — сонной кошкой мурлыкаю я. Но стоит ему закрыть за собой дверь и включить воду, как я подскакиваю, как заведенная, и делаю то, что никогда бы не позволила себе при других обстоятельствах — лезу в его телефон.
Ввожу пароль, который давным-давно знаю, открываю мессенджер и нахожу эту несчастную фотографию.
В письме от Любы.
Зашибись.
Значит, меня изводит своими подозрениями, а сам переписывается со своей бывшей курицей. Аж перетряхивает. С дурными предчувствиями пробегаюсь взглядом по их переписке, но там ничего такого нет. Долгое молчание — несколько месяцев ни строчки, потом внезапное сообщение от Тимофеевой.
«Смотри, чем твоя милая на конференции занималась» и эта несчастная фотография.
От Краева короткий ответ «не твое дело». Все.
Я откладываю телефон обратно и ни слова не говорю Мише, когда тот возвращается. Мы только помирились, и я не хочу снова ругаться.
А вот с Любашей, пожалуй, пришло время поговорить по душам.
Зрела я до этого разговора несколько дней. То дела какие-то были, то настроение не боевое, то просто не могла себя заставить к ней подойти.
