Миша, наконец, замечает меня. Упирается взглядом в мои сапоги и медленно ползет выше, пока не добирается до лица.
— Привет.
Я это не сказала. Просто подумала
Губы словно не мои. Я будто у кого-то их украла и теперь невнятно шлепаю, пытаясь что-то произнести.
Он молча сгребает снег на землю, расчищая место на лавке рядом с собой. Я так же молча сажусь. Как и он, накидываю на голову капюшон и прячу руки в карманах.
Мы сидим с ним, как два замерзших воробья на обледенелой ветке, и смотрим, на падающий снег, слушаем друг у друга дыхание.
На улице никого — все нормальные люди в такую погоду сидят дома, пьют чаи с вареньем и греются в семейном кругу. А мы здесь на лавке. Холодные, несчастные. Между нами, пропасть из прошлых ошибок, через которую перекинут тонкий мост-веревочка. Без перил, без страховки. Хочешь идти — иди на свой страх и риск.
И я все-таки решаюсь на первый шаг:
— Я звонила тебе.
— Телефон на работе забыл. Возвращаться лень.
— Ты давно тут сидишь?
— Я не знаю. — он равнодушно жмет плечами, — наверное давно.
Судя красному носу и сугробам у него на спине точно не пять минут, и не двадцать, а гораздо дольше
— Зачем ты здесь?
— А ты? — отвечает вопросом на вопрос.
Теперь моя очередь жать плечами и рассматривать побелевшие от холода ладони.
Снова молчим. Долго. Настолько, что тишина начинает разъедать изнутри.
— Злат, я тут подумал, — Краев тяжко вздохнул и у меня что-то треснуло внутри, надломилось. Стало страшно, — я понимаю, что сделал тебе больно. Понимаю, что мое присутствие тебе как серпом…
— Миш, — пытаюсь его остановить, потому что не готова услышать его слова. И не хочу их слышать. Он ведь не прощается? Только не теперь, когда я собрала все свои силы и смелость и готова попробовать.
— То, что видеть меня не хочешь — тоже понимаю, но… не уйду, прости.
У меня в животе лопается склянка с расплавленным маслом. Его ответ оглушает. Взрывается в голове фейерверком разноцветных искр и острых иголок. Я не могу говорить, могу только слушать, беспомощно утопая в его словах.
— Тот случай с Любой — это просто апогей идиотизма. Знаю, что это не оправдание, но я реально не соображал там ни хрена. Злился, накручивал себя, представляя вас с Колей, а потом обдолбался в ноль и решил наказать. Дескать тебе можно, а чем я хуже… Наказал…молодец. Всех. Я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь меня простить
— А если придется ждать очень долго?
— Мне все равно. Я с вами хочу быть, Злат. С тобой и с сыном. И все те слова, которые ты сегодня мне сказала — заслужил. Ты в праве злиться.
— Я сегодня видела Тимофееву …это было больно.
— Что бы она тебе не сказала — неправда. Последний раз я видел ее тогда на общем собрании в универе. И все. Ни звонков, ни встреч, не переписок. Ее номер в черном списке. Она в прошлом.
— У нее, кажется, на этот счет другое мнение, — я невесело усмехаюсь.
В груди ноем старая заноза, которая уже вросла в ткани, но при каждом неосторожном движении дает о себе знать.
— Я не знаю, что на это сказать, — Краев беспомощно шмыгает покрасневшим от холода носом, — это ее проблемы.
— В прошлый раз ее проблемы стали нашими.
— Такого больше не повторится. Это был болезненный урок, но я сделал выводы. И выбор. Мне нужна только ты. Я готов дать тебе столько времени сколько захочешь. Только не прогоняй, пожалуйста. Я постараюсь приходить не так часто, чтобы не мозолить тебе глаза и не раздражать…
— Ты не раздражал. — Я обессиленно прикрываю глаза, — все это время ты не раздражал. Твои помощь и поддержка для меня очень много значат. А сегодняшний мой всплеск — он пустой. Без причины. Я просто поддалась чужим словам и своим сомнениям и завелась. Это было грубо
— Заслуженно, — не согласился он, — ты сказала то, что должна была сказать раньше, с самого начала.
— Все равно я чувствую себя конченой истеричкой. Мама права, мне надо что-то пропить, я не справляюсь, и эти чертовы гормоны меня точно добьют. Я превращаюсь в бешеную, растрепанную ведьму, готовую порвать каждого, кто громко пыхтит в моем присутствии.
Краев задерживает дыхание.
Это выглядит так смешно, что я невольно улыбаюсь. В груди пульсирует, почти больно, зубы сводит. Я сама себе кажусь оголенным сгустком нервов. Вся разобрана, разбита, трясусь и вовсе не от холода.
— Не торопи меня, пожалуйста. Я хочу попробовать еще раз, — говорю, а у самой по щекам слезы. Потому что страшно и потому что действительно хочу, — но мне так плохо.
Может, это неправильно. Может, надо было обрубить все хвосты, гордо хлопнуть дверью и дальше выть на луну, ожидая, когда на горизонте появится кто-то новый, способный отогреть сердце. Надеяться, что позволю ему это сделать, не буду сравнивать с Краевым и найду в себе то, что смогу дать взамен.
Я скучная. Или слабая. Или нудная. Или просто дура, которая растеряла где-то остатки гордости. Потому что не было желания ждать, пробовать что-то новое, экспериментировать.
Именно здесь, на этой холодной, занесенной снегом лавке, рядом с Краевым, я поняла чего хочу.
Его.
