– Зачем? – удивилась я и вдруг поняла: все эти украшения, когда-то принадлежавшие моей матери, стоят сумасшедших денег и хранятся именно в ларце. По ящичкам стола их разложил сегодня утром мой отец. Для меня.
Это было так странно, что даже не помещалось и не укладывалось в голове. Я потрясла головой – крупа в банке обычно утрясается и можно насыпать еще. В голове не утряслось и не уложилось.
– Тебе, Люба, надо побольше сообщаться с людьми и поменьше – с лошадьми, – сказал отец. – Ты становишься просто неприлично похожей на них в повадках.
– Да, – сказала я. – Где сейчас Катиш? Я бы с ней сообщнулась…
Отец дернулся так, как будто у него внезапно заболел зуб, но ничего не сказал. Мы в четыре руки уложили украшения в ларец. Напоследок я надела себе на средний палец тот перстень, который был изображен на картине. Грани центрального камня пускали веселых зайчиков по цветастым обоям, как будто на нарисованные на ткани цветы выпала роса. Перстень был мне велик и болтался.
– Этот бриллиант, к сожалению, желтой воды, – сказал отец. – Но все равно – один из самых больших… Ты никому не должна рассказывать о том, что видела здесь.
– Даже нянюшке и Степке? – удивилась я.
– Пелагее все это ни к чему, а вот твоим дружкам из прислуги – да, им в особенности.
– А я смогу еще посмотреть? – спросила я.
– Да, – чуть помедлив, сказал отец. – Когда-нибудь все это перейдет к тебе. По наследству. Ты не знаешь ценности денег, но должна понимать – это память о твоей матери.
– Я понимаю, – кивнула я.
– У меня достаточно средств, вложенных в ценные бумаги, в земли, в недвижимость в Калуге и Москве. Будет лучше, если ты никому не станешь показывать все эти вещи и сохранишь их для своих детей, если они у тебя, конечно, появятся.
– Вряд ли у меня будут дети, – выразила сомнение я, желая быть честной и не обнадеживать отца понапрасну. – Мне больше щенки нравятся и жеребята. Даже козлята и поросята и то лучше…
– Н-нда-а… – протянул отец, глядя на портрет матери. – Главное – это найти Любе хорошего и честного опекуна. Такого, чтобы мог с ней справиться и хоть как-нибудь сообщаться. А мне, как назло, ничего не приходит в голову, ведь все мои оставшиеся друзья так же не молоды, как и я сам…
– Можно Степку и Пелагею напополам, – предложила я. – Они лучше всех меня усмирить могут. А Степка еще очень молодой и если что, так и по мордасам насует.
Отец взглянул на меня и тихо застонал сквозь стиснутые зубы.
– Вы оба были очень одиноки и не могли найти пути друг к другу, – вздохнула Глэдис. – Но скажи мне: у тебя в детстве были друзья, подружки? Это важно для становления человека на свои ноги.
