На небольшой сцене начала выступление густо-напудренная и по-видимому сильно немолодая артистка с номером оригинального жанра. Она пела куплеты, приплясывала с тяжеловатой грацией и одновременно то жонглировала яблоками и апельсинами, то по кругу пускала в воздух три блюда, на которых каким-то непонятным способом держались жаренные, с корочкой, самые настоящие на вид цыплята. Люша остановилась поглядеть. Потом подошла поближе, стараясь разгадать секрет не падающих цыплят. Потом присела на бортик, полускрывшись в плюще, чтобы послушать куплеты. Глэдис пела по-русски – с заметным акцентом, но вполне понятно. Толстые московские купцы, по-видимому завсегдатаи, хорошо знавшие мисс МакДауэлл, приветственно и радостно махали руками и почти в каждую паузу кидали на сцену деньги.
– Эй, Глэдис, а ты «Боже царя храни» могешь?! – вылез какой-то, особенно пьяный. – Давай, американка, за Россию, а?! – помахал в воздухе крупной купюрой. – Самодержавие, православие, народность!!!
Глэдис слегка поклонилась, приветственно притронулась к шляпке с небольшими полями и звонко пропела:
Купцы взревели. Кто от восторга, кто от возмущения. Люша тоже высунулась вперед из плюща и зааплодировала.
– Благодаря вас, благодаря… – улыбалась Глэдис и вдруг заметила Люшу.
Миг всматривалась напряженно, наморщив лоб сквозь белила и пудру, и едва ль не взвизгнула. – Лялька?! Лялька Розанова?!!
Тяжело соскочила с эстрадки, в несколько шагов была рядом (оказалась на голову выше девочки), схватила ее за плечи, вгляделась близорукими глазами:
– Нет, нет, сорри, прости, дарлинг… Вижу, вижу теперь… А как чертовски похожа… Вот эта поза, movement (движение – англ.)… И цвета – Ляля, хоть и цыганка, но любила именно так: красное и белое… Я обозналась, глаза к старости worthless (бесполезны – англ.), сорри, детка…
– А цыганка Ляля Розанова – она кто? – спросила Люша. – Вы ее знали?
– Конечно, я ее знала, – усмехнулась Глэдис. – Мы с ней, можно сказать, были girlfriend. Насколько вообще можно дружить с этим племенем…
– А что стало с Лялей потом? – настаивала Люша.
– Потом она вышла замуж, ушла из хора… После до меня доходили слухи, что она умерла, но я не знаю, можно ли им верить… Но что тебе stories from the past (истории из прошлого – англ.), детка?
– Я очень на нее похожа?
– Нет, теперь я вижу, что нет, – твердо ответила Глэдис. – У тебя совсем другие глаза. И кожа белее, и губы тоньше. Но вот movement, фигура, взгляд, общая повадка… Я схватила глазом, как ты стала двигаться и … I was wrong (я была неправа – англ.)…
Люша помедлила, глядя на Глэдис МакДауэлл и как будто оценивая ее по какой-то непонятной шкале. Потом сказала.
– You are not entirely wrong. Apparently, I am the daughter Lyalya Rozanova. (Вы были не так уж и неправы. Кажется, я дочь Ляли Розановой. – англ.)
Даже Гришка заметил какие-то изменения в Люшином облике, когда она возвратилась к столу.
– Люшка, чего? – хмуро спросил он. – Обидел тебя кто? Так нечего шляться где ни попадя, да со всякой швалью базары разводить. Люди-то на свете, знаешь, разные попадаются (эта сентенция особенно умилительно прозвучала в устах Гришки Черного – беглого с каторги вора, вовсе не гнушавшегося при случае пролить человеческую кровь). Сиди как все за столом, вон вина выпей, икрой заешь…
– Гришенька, нам бы с Марыськой сладенького чего-нибудь, – попросила Люша. – Пирожного или хоть кашки с изюмом.
– Человек! – крикнул осмелевший после зубровки и сменившей ее смирновки Гришка. – Подь сюды!
– Марыська, – наклонилась к подруге Люша. – А я теперь знаю, как моя фамилия. Люша Розанова.
– Ничего, подходяще, – снисходительно одобрила привыкшая к причудам подруги Марыся.
– Да уж покрашивше твоей, – огрызнулась Люша.
– Моя зато родовитее, – возразила Марыся и примирительно добавила. – Так ведь девушке-то это все равно – как замуж пойдешь, так и фамилия, и по сословию – все мужнино будет… А откуда ты вдруг в ресторане себе фамилию-то добыла? В артистки, что ли, решила податься?
– У меня мать в цыганском хоре пела. Солисткой. Ее Ляля Розанова звали. А подруга ейная, артистка, признала меня, точнее сослепу за мать приняла…
– Да ты ж не больно-то на цыганку похожа, – удивилась Марыся. – Глаза-то у тебя…
– Что-то все же есть, – возразила Люша. – Потому как не она первая цыганскую кровь во мне признала. Да и видит она без очков плохо совсем, глаза ей не разглядеть было. Говорит: двигаюсь я точь-в-точь как она, и рост, и фигура.
– Вона как… Занятно получается… – протянула Марыся. – И что же теперь?
– Теперь она меня к себе в гости пригласила – про мать расскажет и так поговорить. Я, решила уже, пойду.
– Это правильно, – одобрила Марыся. – А потом? Цыгане-то тебя за свою, небось, не признают. У них же, как везде, мужики все решают, а эта подруга…
– Да она вообще американка! – перебила Люша. – Миссис Глэдис МакДауэлл. Цыгане тут пока вовсе не причем.
