Пепелище полностью

Женя послушался, не зная, куда деть свои руки: сцеплял пальцы в замок, прижимал кисти к груди, прятал за спину. Спальня ощущалась огромной и пустой, будто актовый зал, подготовленный для танцев, а путь от порога до кровати – непривычно длинным.

Мать устало обняла Женю. Тот вздрогнул: холод пальцев ощущался даже сквозь пижаму, а в маленькую ключицу уткнулся непривычно горячий лоб. Женя чувствовал, как успокаивалось прерывистое дыхание Матери и как намокала ткань у него на груди.

– Что тебя тревожит? – наконец спросила Мать.

Женя тоже её обнял.

– Мамочка, я не могу заснуть.

– Я знаю. – Мать мягко высвободилась из объятий. – Но это следствие, не причина. Что тебя тревожит?

Поначалу нежный голос Матери быстро обрёл привычные властные нотки. Если бы не странный румянец на её щеках, этот разговор мало бы чем отличался от остальных.

– Вы ссорились, я слышал в коридоре…

Мать поморщилась.

– …и мне стало страшно. Мамочка, где папа?

После этих слов бледные ладони обхватили Женино лицо. Подушечки ледяных пальцев мягко массировали детские виски, а длинные фаланги накручивали кучерявые волосы. Мать смотрела на сына, но мысли её явно были обращены к чему-то другому.

Наконец, Мать ответила:

– Он покинул нас.

– Папа ушёл?

Женя не поверил своим ушам. В тот миг мысли не носились в его голове стаей ворон, а ползли медленно и тяжело, подобно катку, чтобы спустя полминуты снести хлипкий забор самообладания.

– Да, ушёл. Не смог принять наш путь.

– А когда он вернётся?.. Мама, когда он вернётся?

– Он не вернётся, мой мальчик.

Последние слова Мать произнесла напряжённым шёпотом. Женя всхлипнул, его горло вмиг пересохло, а вся утерянная влага, казалось, хлынула наружу в виде слёз.

– Так бывает, сердце моё. – Мать вытерла сыновьи слёзы тыльной стороной ладони. – Бывает, что кто-то встаёт у тебя на пути. Кто-то очень близкий… становится чужим. И не оставляет иного выбора, кроме как сокрушить его либо погибнуть самому…

Женино лицо налилось кровью, рот раскрылся, как у выброшенной на берег рыбы. Спазмы сотрясли горло; в груди разрослась пустота, словно Женю пробило чугунным ядром.

– Будет непривычно, но мы выдержим. Ты и я…

– И Вика, – выдавил из себя Женя. Сам он не услышал своих слов, но Мать, похоже, прочла по губам.

– И Вика. А теперь мне нужна твоя помощь. – Мать встала с кровати и указала на ковёр. – Отнесём его в оранжерею. Берись за любой край.

– Угу.

Женя обошёл кровать, вцепился в ковёр со своей стороны и попытался поднять. Безуспешно. Огромный рулон оказался куда тяжелее, чем Женя ожидал. Плотная ткань не гнулась, словно в неё обернули манекен или шпалу.

– Уфф! – Со второй попытки Женя кое-как поднял свой край ковра.

«Даже папа не смог бы поднять его один».

– Будь это легко, я бы не просила тебя о помощи. – Мать прижала свой край ковра к боку и встала в полный рост. – Идём. Не урони.

Стоило Матери сдвинуться с места, Женя едва не выпустил ношу из рук. Понимая, что неудачно взялся и распределил вес, мальчик чувствовал себя скорее балластом, нежели помощником.

Коридор и дверные проёмы казались слишком узкими, но Мать, чуть замедляясь, без труда проходила сама и протискивала ношу. От волнения у Жени потели ладони. Мысли терзала тревога.

В один миг Женя уткнулся грудью в ковёр: маленькая процессия остановилась. Передышка перед следующим рывком. Женя хотел было опустить ковёр и взяться за него получше, но не успел. Мать вышла на лестницу, начался спуск. Край ковра задрался и на мгновение поравнялся с Жениным лицом.

Мальчик не хотел заглядывать внутрь, но случилось то, что случилось. Он даже не успел понять, что увидел, но семена ужаса уже были посеяны: волосы на макушке встали дыбом, а к затылку будто прильнул воздушный шарик.

Под кольцами ткани, в пяти-шести сантиметрах от Жениных ладошек покоились волосатые ноги.

– Папа…

– Тсс. Незачем будить остальных, – обронила Мать, не оборачиваясь.

Женя мотнул головой. Жгучее желание разреветься унялось, но не исчезло до конца. Руки дрожали от напряжения. Казалось, подушечки пальцев вот-вот лопнут и из-под ногтей заструится кровь. Дышал Женя шумно и часто, это отвлекало от боли, удерживало от крика. Придавало сил, чтобы не выпустить из рук этот злосчастный ковёр.

«Нельзя ронять. Мама расстроится!»

– Я люблю тебя.

Голос Матери звучал ясно и громко, словно их с Женей ничего не разделяло, а за стенами не бушевала гроза. Шум казался меньшим злом: по мере их приближения к оранжерее, воздух становился всё более душным.