Пепелище полностью

Процессия замерла перед дверью. Женя знал, что сад для Матери нечто больше, чем островок тепла и зелени посреди сугробов, и что он всегда закрыт. Тётя Алиса рассказывала, что замок на двери – это наименьшая из трудностей, с которой столкнётся нарушитель; что в оранжерее быстро дохли мухи и тля, а тётушкин кот обходил это место стороной.

– Мама, а ты ключ взяла?

Мать перехватила ковёр и обернулась к Жене.

– В самом деле, – в голосе Матери не было ни досады, ни огорчения. – Хочешь сбегать за ним?

– А где?..

– В прикроватном столике. С правой стороны. Только не шуми.

– Угу.

Подавив порыв бросить ношу, Женя опустил ковёр, медленно и аккуратно. Мать сделала то же самое. Рулон качнулся по инерции и замер. Женя вздрогнул от нежданного прикосновения: нечто тёплое пробежало по щиколотке, оставляя за собой липкий, как от слизня, след.

– Не шуми.

Пот, всего лишь пот.

***

Неожиданно для себя Женя вновь оказался перед входом в оранжерею. Подъём на второй этаж в спальню, поиски ключа, возвращение к Матери – всё это пролетело, смялось, будто банка из-под газировки. Как если бы Женя заснул, прошёл по дороге грёз и теперь пробудился. Воспоминания о пережитом тускнели и ускользали из силков памяти; ступени сменялись досками пола, стенами, покрывалом, залитым оранжевыми лучами.

Женя не помнил, как передал ключ и нашёл ли его вообще. Не помнил, как Мать открыла дверь. Не помнил, как помог втащить ковёр внутрь. Быть может, ничего этого и не было, но факт остаётся фактом: путь в сумрачную оранжерею открыт, Мать нависла над садовым столом, а ковёр лежит у её ног.

– Мама?

Мать не откликнулась. В её задумчивом взгляде, переходившем с грабель на секатор, с сучкорезов – на компостер, воедино слились погребальная тоска и приземлённость могильщика, оценивающего крепость лопаты. Оглядев имевшийся арсенал, Мать понурила голову и замерла. Халат не колыхался, грудь вздымалась едва заметно. Мать казалась манекеном, безучастно ловящим взгляды прохожих по обе стороны витрины; лишь длинные распущенные волосы нарушали эту схожесть.

Женя почесал запястье: кожа зудела от пота.

– Хм? – Мать вяло оглянулась на Женю и прищурилась.

«Ты ещё здесь?»

Женя открыл рот, но промолчал. Что-то вертелось на языке. Что-то следовало, требовалось донести до Матери, но Женя смог выразить свои чувства лишь выражением лица. Разум не поспевал за эмоциями. Какая-то деталь, нечто мимолётное показалось Жене странным, но он не мог объяснить, что именно. Возможно, Мать почувствовала то же самое, но из ступора её вывела именно реакция сына.

«Ему не следует видеть это».

– Дальше я сама, – Мать сняла со стенда сучкорез и потянулась к топору. – Иди спать.

У Жени и в мыслях не было перечить Матери, но он помедлил. То, что случилось ранее, повторилось: какое-то движение нарушило кинематографичную неподвижность окружения. Мать нехотя обернулась; её и Женин взгляды устремились в одну сторону, сошлись в одной точке. Что-то явно было не так…

Жене показалось, что ковёр шевелится.

Очередная вспышка озарила лицо Матери. Вытянутое, костлявое, с хмурым, горящим недобрым огнём взглядом – оно могло напугать любого, даже самого храброго мальчика. Когда Мать перевела взгляд на Женю – за миг до погружения оранжереи во мрак, – его колени задрожали.

– Иди. Спать.

За словами последовал новый чудовищный раскат. Женя в ужасе открыл рот и зажал уши: прочность его барабанных перепонок ещё никогда не испытывалась таким грохотом. Женя перестал чувствовать своё тело, оно его не слушалось, словно реальность сменилась кошмарным сном. Мать перекладывала инструменты в правую руку, после чего стянула левой пояс халата.

Женя пятился в коридор. А может, его несло, как ветер уносит туман, как река уносит щепки. Угол обзора сузился до тоннеля, обрамлённого дверной коробкой и стеной; остальное размылось, словно отражение в запотевшем зеркале.

Мать отбросила халат в сторону и переложила топор в правую руку. Его лезвие блеснуло. Женя не помнил, когда в последний раз видел Мать без одежды: величественную и бледную, похожую на аристократку, сошедшую с музейной картины.

Мать приблизилась к ковру и оперлась на него ступнёй.

– Иди спать, – повторила Мать, перехватив топорище.

Дверь захлопнулась сама собой прямо перед Жениным носом, но мальчик даже не обратил на это внимания. Тело и мысли парализовало как во сне, перед глазами поплыл скудный на краски мир. Стены, полы и ступени смешивались в тёмно-синюю кашу ночного океана, а Женя парил над ним, словно птица.

Следующее, что Женя увидел и запомнил: он падает с потолка на кровать и зарывается лицом в подушку.

Гром и молнии остались где-то далеко и ни капельки не волновали. Суетливый бег мыслей сменил статический шум покоя. Пальцы болели, руки безвольно лежали на простынях. Блаженная усталость.

Отяжелевшие веки сомкнулись, и Женя провалился в сон.