Мы поднялись наверх. Варвару нашли в нижнем отсеке — обессиленную, в кандалах. Она улыбнулась, когда увидела меня.
— Ты вовремя…— хрипло прошептала.
— Как всегда, — ответил я.
Мы ушли до рассвета. Потеряли троих.
Несли тела с собой. Не бросили.
Лагерь встретил нас молча.
Варвара стояла рядом, иссечённая, но гордая.
Я посмотрел на небо. Пепел не сыпался.
Он поднимался вверх. Значит, путь — ещё не окончен.
* * *
Я сидел за столом в своём шатре. Свет исходил от одинокого пепельного кристалла — он не мигал, не грел. Только освещал.
Передо мной лежали пергаменты — свежие, с толстой кромкой. Чернила пахли железом.
Я не любил писать.
Но знал: слова, если их вложить в нужные уши, могут пробить даже доспех.
— Пора, — сказал я вслух.
Варвара кивнула. Её раны почти затянулись. Сидела напротив.
— Мы знаем, кто колеблется. Кто под каблуком у Серовых, но мечтает о собственном троне. Остальные — гордые, но уставшие от налогов и поборов. Если ты дашь им повод…
— Я даю им выбор, — перебил я. — Или жить с протянутой рукой, или встать.
Я обмакнул перо. И начал.
К дому Рейваров
Я знаю, как глубоки ваши шахты и как тяжёл ваш меч. Я также знаю, как Серовы однажды обещали вам железо — а взяли вашу кровь.
Я не зову вас на войну. Я зову вас — на память. Вспомните, кто вы.
Пепельный.
К роду Молей
Вас называют безликими, потому что вы выжили, когда других ломали.
Я уважаю это.
Но сегодня не выживание — цель.
Сегодня — свобода.
Силу не просят. Её берут.
Пепельный.
К дому Архинов
Ваши земли обложены данью. Ваши дети — заложники.
И всё это ради чужих балов и титулов.
А ведь когда-то Архины сами вершили судьбу приграничья.
Хотите вернуть себе имя — пишите мне.
Пепельный.
Таких писем я написал девять. Каждое — разное. Одно с вызовом. Другое — с уважением. Третье — с провокацией.
Я запечатал их знаком Пепла. Не гербом — жжёным пятном, оставленным клинком.
Варвара вызвала гонцов. Шесть верховых. Два теневых. Один — через подземные каналы.
— Письма уйдут до рассвета, — сказала она. — А к вечеру о них будут знать все. Даже те, кому они не адресованы.
— Отлично. Пусть боятся. Или завидуют. Главное — движение.
Я встал, подойдя к окну. Внизу — наш лагерь. Костры. Люди.
Я чувствовал, как из маленькой искры рождается костёр.
Теперь — или сгорим, или станем пламенем, что сотрёт старый порядок.
И тут — вошёл Кир.
Он не стучал. Никогда не тратил время.
— Его нашли, Пепельный.
— Где?
— Прятался в развалинах старой станции на юге. Один. Почти не сопротивлялся. Наши шпионы вели его два дня. Ждал, пока за ним придут. Будто знал.
— Привели?
— Ага. Уже у ворот. Ждёт тебя.
Я вышел сам.
На камнях, между двумя стражами, стоял Лис. Теперь — Листан. Его лицо было бледным. Одежда — грязная. Руки в цепях. Но глаза смотрели прямо.
Я подошёл ближе.
— Ты предал. Ты вёл нас в ловушку. Ты чуть не убил Варвару.
— Да, — кивнул он. — Потому что верил в семью, что воспитала меня. А теперь увидел — их сила построена на страхе. Твоя — на выборе.
Я не прошу прощения. Я прошу… использовать меня.
— Как?
— Я знаю, как мыслят дети домов. Я один из них. Дай мне шанс — и я сожгу их изнутри.
Я смотрел на него долго.
В лагере всё притихло.
— Цепи сними, — сказал я. — Но не отпускай.
Кир кивнул.
— Я не верю тебе, — сказал я. — Но ты уже был врагом. А теперь — инструментом. Мы устроим честный суд, перед всем городом.
И, на миг, я увидел в нём не предателя.
А человека, которого мир сломал раньше времени.
Но теперь — мы все были треснутыми. Просто кто-то собирал себя обратно. Кто-то — нет.
Вечером костры в лагере горели ярче. И письма уже летели.
Кто-то готовился к переговорам. Кто-то — к войне.
А я знал: всё зависит не от того, ответят ли они.
А от того, кто будет первым, кто поднимет меч.
Площадь молчала.
Тысячи пар глаз — и ни одного слова. Ни шёпота, ни дыхания. Даже ветер притих, будто сам ждал, что же сейчас будет. Я стоял на возвышении у ступеней старой ратуши. Вокруг — мои. Стража Пепла, в плащах цвета угля. Лица их были закрыты.
Передо мной — человек в цепях.
На коленях.
Лицо — закрыто тканью. Не для него. Для толпы.
Я видел, как дрожат пальцы у первой линии зевак. Как женщины сжимают руки детей, уводя взгляды. Как старики в платках качают головами.
Но я не чувствовал жалости. Ни к нему, ни к ним.
Это был Листан Горганов. Предатель. Сын врага. Тот, кто втерся в доверие, жил в нашем лагере, ел с нами, смеялся…, а потом навёл на нас клинки.
И вот он на коленях, а вокруг мёртвая тишина.
Я не говорил им, кто это. Не произносил имен. Я просто вывел его в центр города — и заставил замолчать мир.
Рядом стояла Варвара. Она не смотрела на Листана. Только на меня.
— Это не нужно, — прошептала она. — Все и так знают, что он предатель. Зачем театр?
Я молчал.
— Это изменит, как они тебя видят, — добавила она. — До этого ты был их голосом. Теперь станешь — страхом.
Я повернулся к ней, медленно. Мои глаза — с ней. Но мысли — со мной.
— Они должны видеть правду, Варвара. Не вырезанную по правилам знати. А нашу. Мы не убиваем без причины. Но когда убиваем — пусть помнят веками.
Я шагнул вперёд.