Пепельный ветер поднялся, будто отозвавшись на мой гнев. Частицы пыли, искр, черно-серого света закружились вокруг.
Магия не требовала слов. Она была мной.
Я поднял руку. Листана не сдерживали.
Он стоял на коленях — прямо. Он не молил, не каялся.
— Ты был одним из нас, — сказал я. — И предал.
Ты знал, что будет. Ты выбрал смерть.
Пламя вспыхнуло без огня.
Просто — он начал тлеть. Медленно. С головы. Пепел сыпался, как снег.
Он не кричал.
Даже не шелохнулся.
Толпа ахнула, но никто не двинулся.
Он исчезал — без пыточной, без меча, без крови.
Просто — превращался в пепел.
Как память. Как ложь.
Как всё, что больше не нужно. Когда его не стало, я опустил руку.
— Говори, — прошептала Варвара. — Если хочешь, чтобы это имело смысл — скажи.
Я шагнул вперёд.
— Вы все знаете, кем он был. И что сделал. Я не стану повторять.
Я скажу другое.
Посмотрел на толпу. В их глазах — страх. И что-то ещё.
Вера? Или ужас?
— Если закон не служит народу — пусть горит вместе с ним.
Пауза.
— Мы больше не будем кланом в тени. Мы — Пламя. Пепел. Сталь.
Если вы с нами — мы вас не тронем.
Если вы против нас — просите у неба прощения.
Я развернулся.
Пепел ещё кружил в воздухе.
И небо было мрачным, хоть солнце и светило.
Позже, уже в зале совета, Варвара подошла ко мне. В глазах её — не упрёк. Но что-то иное. Как будто она хотела поверить, но не знала — в кого я превращаюсь.
— Ты правда думаешь, что это правильно? — спросила она.
— Это нужно, — ответил я. — Чтобы они знали, что Пепел — не просто идея. Это кара. И правда. Одновременно.
Она медленно кивнула.
— Ты стал другим, — сказала она.
— Нет, Варвара. Я просто стал тем, кем был должен быть с самого начала.
Казнь длилась меньше минуты.
Но волна, которую она подняла, не утихала неделями.
Сначала — в тавернах.
Слухи, как всегда, начинались у столов, где мешали пепельную водку с грязными историями.
— Слышал? Он сжёг его без огня. Даже слов не сказал. Просто — пепел.
— Это не обычная магия. Это был приговор.
— Кто?
— Пепельный.
— Так он живой, что ли? Говорили, его в горах разорвало.
— Живее всех. Теперь у него свои стражи. Говорят, даже от Императора письмо получил.
Потом — в трактирах при дорогах, где останавливались гонцы.
— Тот, кого называли дикарём… теперь диктует законы.
— Он отправил письма по всем родам.
— Не боится Серовых?
— Он не боится ничего вообще!
Затем — в купеческих домах.
— Он скупает железо. Он строит оружие.
— У него кузни в трёх регионах. А за спиной — кланы, которые ещё месяц назад не признавали даже друг другу.
— И всё это — без герба. Без печати. Только знак пепла.
Но когда слух дошёл до дворцовых залов — началась настоящая паника.
В одном из северных замков, графиня Орваль слушала, как её советник зачитывает послание:
— «…совершён акт казни, не санкционированный ни советом, ни Верховным Трибуналом. Магия разрушения использована публично. Толпа поддержала.»
Она сжала в руке платок.
— Он стал символом. Он — не клан. Он — пламя.
— Нам стоит прислать ему дары? — осторожно спросил советник.
— Нет, дурак. Слишком рано. Мы подождём. Пусть другие первыми обожгутся.
В Академии Магии Востока, где когда-то Пепельного не приняли после победы в турнире масок, старый ректор наливал себе чай, но рука дрожала.
— Он вернулся. И теперь его нельзя игнорировать, — сказал он своему ученику. — Он использует силу не как инструмент…, а как знамя.
— Это опасно?
— Это заразно.
В одном из мрачных залов столицы, где заседал Совет Родовой Крови, шум был почти криком.
— Его надо остановить! Немедленно!
— Он уже убивает без суда!
— Это варварство, это революция под другим именем!
Глава дома Серовых, худощавый, словно вырезанный из камня — только улыбнулся.
— Он стал громким. Но звук легко глушится. Мы выждем.
Пепел сам оседает…
Но когда ветер стихает, — добавил он, — мы поднимем бурю.
А в самой столице, в мрачной спальне самого Императора, старик в тяжёлом халате, под одеялом, слушал, как придворный алхимик шепчет:
— Слухи верны. Пепельный публично казнил предателя. Толпа… испугалась. Даже в Верхнем городе.
Император приподнялся. Его лицо было серым. Не от старости — от яда. Который медленно убивал его, день за днём заговорщиками.
— Он всё ближе, — прошептал Император. — И у него больше силы, чем у остальной знати.
— Прикажете ликвидировать?
— Нет. Я прикажу… сделать его своим.
Пока он не понял, что уже не нужен ни трон, ни корона. Ему нужен только огонь.
Алхимик замер.
— Милорд… это война.
— Нет. Это — ставка.
Я бросаю его на доску.
Пусть короли дрожат.
***
Во дворце пахло гниющей лавандой.
Император Павел сидел у окна, закутанный в меха, хотя за окном было лето. Его пальцы дрожали, глаза слезились от боли, но взгляд был жив. Он ещё держался. Пока мог думать — был опасен. Пока мог сомневаться — был Императором.
Рядом, в тени портьеры, стоял личный алхимик — высокий, молчаливый, с кожей цвета мела и пальцами, покрытыми кольцами. Он держал серебряную чашу с настоем. Павел кивнул и отхлебнул. Лекарство жгло горло, как горячий уксус. Но возвращало хоть немного ясности.
— Читай, — выдавил Павел.
Секретарь с поникшей шеей развернул письмо.
Печать — чёрная. От Совета Родовой Крови.