Инквизитор Луи де Шарн преисполнялся высокого мнения о себе, когда его “я” забывало о телесной оболочке и сияло разумом и верой. Он выносил приговоры под влиянием презрения, которое питал к собственному телу. Его суровость немного смягчалась, когда он судил женщин: ему претило терзать пытками эту странную плоть, и он охотнее отправлял их медленно гнить в светском узилище.
Он не походил на великих инквизиторов прежних лет, при воспоминании о которых люди все еще содрогались. Его добродушный вид успокаивал, он изображал милосердие, слушая речи обвиняемых, но в приговорах оставался безжалостным.
Два монаха стояли на коленях, опустив головы. Они невольно придвинулись ближе друг к другу, и их плечи соприкасались. Оба были встревожены. У них сжималось горло, и липкий пот стекал по спине, несмотря на жуткий холод. Антонен, как и Робер, понимал, что их сюда не пригласили, их арестовали. Ни один, ни другой не представлял себе, что такого они могли сотворить, пока ходили за пергаментом. Но они знали, что инквизитор без труда составит акты о совершенных ими проступках и даже о греховных мыслях, которые открылись ему благодаря собственной проницательности.
Инквизитор умел проникать в сознание. Антонен подумал, что ему придется расплачиваться за то, что возжелал потаскушку, а Роберу – за то, что стащил ломоть сала.
Очевидно, их подслушали доносчики.
Инквизитор в одиночестве восседал посреди хора в большом деревянном кресле, некрашеном, без резьбы. Вокруг него стояли три пустых кресла: во время процессов их занимали монахи – члены суда и нотариус, которому поручали вести протокол. Состав суда инквизиции был неполным, но это не успокоило обвиняемых.
Антонен вспоминал слова своего спутника в лесу Верфёя.
– Робер, ты когда‐нибудь видел, как сжигают человека?
– Нет, но я видел горящих свиней. Наверное, это примерно одно и то же.
Он вздрогнул. По залу прокатился голос инквизитора.
– Брат Антонен и брат Робер из Верфёйского монастыря.
Из заплывшей жиром глотки вылетал звучный голос. Подбородок почти полностью утонул в складках, тонкие ярко-алые губы, казалось, были накрашены.
– Твой отец, брат Антонен, был врачом. А твой, брат Робер?
– Работником на ферме.
– Крестьянином?
– Нет, не крестьянином, – поправил Робер, – а работником. Мой дед был крестьянином, а отец управлял в Беллюге землями одного сеньора.
Инквизитор подождал, пока снова воцарится тишина. Монахам почудилось, что в пустых креслах появились какие‐то фигуры, как будто собрался суд призраков, чтобы вынести им приговор. От мягкого голоса инквизитора они рассеялись.
– Как здоровье приора Гийома?
Этот вопрос сбил их с толку, они переглянулись, и Робер приготовился отвечать, но инквизитор поднял руку.
– Этот вопрос обращен к твоему брату.
Он выжидал, уставившись на Антонена: тот по‐прежнему стоял на коленях, опустив глаза, и не знал, что ответить.
– Монахов лечишь ты? – снова заговорил инквизитор.
– Я выращиваю лечебные травы и готовлю снадобья, – ответил Антонен.
– Нет ли у тебя в огороде дурмана?
– Нет, святой отец.
– Брат Робер?
– Никогда не было, святой отец.
– Какое, по‐твоему, лучшее лекарство для доминиканца?
Антонен заколебался:
– Вы хотите сказать, какая трава наилучшая?
– Нет, какое лекарство – лучшее?
– Не могу сказать, – с усилием проговорил Антонен.
Инквизитор терпеливо повторил вопрос:
– Какое лекарство лучше всего для монаха?
– Молитва, – выпалил Робер.
Его слова, судя по всему, удовлетворили инквизитора. Он кивнул. Склонил тяжелую голову, поднес руку к глазам и замер на некоторое время. У друзей начали болеть колени.
– Брат Антонен, – вопросил инквизитор. – Как ты полагаешь, каково состояние здоровья приора Гийома?
Антонен бросил взгляд на Робера, ожидая помощи. Но Робер подавленно молчал.
– Хорошее, – с трудом выговорил Антонен. – Только у него распухли ноги, и иногда ему трудно дышать.
– Я тебе не об этом здоровье говорю.
– Я не понимаю, святой отец.
– А следовало бы понимать, сын лекаря, – властно произнес инквизитор.
Потом, повернувшись к его спутнику, сказал:
– Что ты об этом думаешь, брат Робер?
Робер пробормотал что‐то невнятное.
– Сын крестьянина, это нормально, что ты ничего об этом не думаешь. Но тебя, брат Антонен, отец должен был научить, что здоровье триедино: здоровье тела, разума и души. Я тебе толкую не о телесном здоровье Гийома, не о его умственном здоровье, которое всегда было для всех нас образцом и о котором вы и вдвоем‐то судить неспособны. Но что ты думаешь о его душевном здоровье?
– Не знаю, святой отец.
