По приезде в Альби ризничий передал ему пергамент, тщательно спрятанный под полотном, в которое был завернут его меч. Это была последняя глава жизни Экхарта, написанная рукой Гийома перед отъездом в Авиньон.
С тех пор как он его развернул, с наступлением каждой ночи им завладевала зловещая тень Экхарта. Она увеличивалась, занимая все пространство его кошмаров, за ней следовали нескончаемые вереницы повозок, наполненных чумными трупами. Время шло, но Антонену не становилось легче. Не помогали ни травы, ни молитвы.
Робера тревожило его состояние.
– Он чахнет, – говорил Жан.
Оба они не знали, как помочь своему брату, который жил так же, как другие монахи, нес те же послушания и вместе со всеми молился, но потерял вкус к жизни.
– Жизнь в нем не задерживается, – размышлял Робер, – она вытекает из него, как будто в нем появилась дыра.
Однажды он застал Антонена плачущим над трупом упавшей с неба птички. И не стал его утешать. Наоборот, одобрил его слезы, вспомнив, сколько раз сам плакал в “узкой стене”.
– Жизнь слишком сухая, Антонен, потому‐то и надо над ней плакать. Так из нее хоть что‐то вырастет.
Каждый день Антонен ходил к яме с известью. На поверхности еще виднелись остатки пергамента. Известь почти полностью его разъела, но обрывки велени с кусочками кожаного корешка еще проступали темными пятнами в самой середине ямы. Едкий запах раздражал глаза и кожу Антонена. Но он не уходил. Потом у него начинала кружиться голова, и под веками расходились огненные волны. Эти ошметки кожи, которые известь до сих пор не уничтожила, и парализующие волю испарения заставляли его приходить к яме каждый день в один и тот же час, на одно и то же место. Он ничего не мог с этим поделать.
Он один на всем белом свете знал тайну чумы. Жана стала подводить память, забвение уже готово было выкопать свою яму и похоронить в ней его воспоминания. Все воспоминания были отданы извести.
В последнее воскресенье июня Робер пришел к яме раньше него. У них за спиной медленно занимался день. Антонен смотрел, как над ямой с известью растут их тени.
– Не думал, что она столько продержится, – прошептал Робер.
– Кто?
– Кожа.
– Ей не дает рассыпаться то, что на ней написано.
Робер вытянул руку с посохом, унаследованным от прежнего ризничего. Он перемешал им известь, закопав остатки велени, так что над белой поверхностью уже ничего не проступало.
– Готово, – заявил он, вытирая покрасневшие от известковой пыли глаза.
Веленевая книга исчезла. А с ней и память о Гийоме и его грехе. Убийство Экхарта, запертого в своем убежище вместе с крысами, навечно обрекло его гореть в адском пламени, и Антонен сотню раз молился, чтобы Господь его простил.
Стоя над ямой с известью, которая вновь обрела девственную белизну, он размышлял о том, может ли человек получить прощение за свои деяния и всегда ли на том свете его настигает обещанная кара. Возможно, на небесах не остается ничего земного и известь в огромных ямах вершит правосудие, обрекая на исчезновение всех людей, и невинных, и грешных.
Друзья стояли рядом, не спуская глаз с белой впадины, где была похоронена веленевая книга.
– Тебе остается только написать ее для меня, – внезапно заявил Робер.
– Что написать?
– Твою книгу.
– Чтобы рассказать что?
– То, что захочешь… Я все равно не умею читать.
Антонен улыбнулся, и это согрело Роберу сердце. Он положил руку на плечо брата.
Они опустили крышку чана и разошлись каждый в свою сторону.
Робер повернул на кухню, а Антонен отправился в скрипторий.
Хлоэ Дешан
Изабель д’Отвиль
Альберу Мулонге
Аньес Нивьер
Оливье Нора
и Веронике
