Однако дьявола можно победить. Гийому понадобились годы, чтобы овладеть техникой чтения. Ей обучил его отец, сын слепца. Ключ был прост: следовало найти глагол и выделить его более толстым слоем чернил, чтобы подушечка указательного пальца могла его нащупать и определить. Слова вращались вокруг этой неподвижной выпуклой точки, они вели свой танец упорядоченно, и смысл предложения становился понятен. Без обозначения глаголов написанное растекалось, как вода. Слова в нем плавали, как хотели.
Откуда бралась эта зыбь, превращавшая буквы в волны? Он не знал. Но он усвоил, что секрет устойчивости фразы заключен в небольшом утолщении, оставленном пером и служившем чем‐то вроде якоря, что удерживал слова под пальцем и позволял их прочесть.
“Неспособный” – постановили профессора, разбив его надежды учиться в университете.
Однако благодаря неспособности к письму его заурядная жизнь, обещавшая унылое будущее, сделала поворот и понеслась бурным потоком.
– Может, пора заморить червячка? – спросил Робер, когда они провели в пути два часа.
Не дожидаясь ответа, он развязал котомку и вытащил толстый ломоть хлеба, сало и пирог с зайчатиной.
– Робер, мы же нищенствующая братия.
– И что?
– А то, что нищенствующим монахам следует просить себе пропитание.
Робер расстелил одеяло на земле и указал на деревья вокруг:
– Спроси у них. Белки говорят, что им ничего для нас не жалко.
Антонен обвел взглядом дубы вокруг себя с таким безнадежным видом, что Робер рассмеялся:
– Ну давай, садись.
– Так мы до деревни засветло не доберемся.
– Ну, значит, доберемся завтра. Нам с тобой не впервой ночевать под луной. Не бери в голову, братишка.
– Салом и пирогом тебя ризничий одарил?
– Да. Он добрый человек.
– Ты внес их в кухонную книгу записей?
– Не беспокойся, у меня там особый счет.
Они придвинулись поближе к теплому боку осла. Антонен на секунду задумался о грехе чревоугодия, усугубленном кражей съестных припасов, но счел, что вина лежит не на нем, а на его товарище, и его сомнения рассеялись.
Немного позднее они собрали сухие ветки для костра и натянули на голову одеяла. Робер достал кремень. Твердый камень несколько раз ударился о металлическое кресало, выбив пучок искр, и его хватило, чтобы подпалить трут. Робер подул на огонек. Сложенные кольцом ветки разгорелись от него за несколько секунд. Приятели разложили вещи вокруг костра.
– Антонен!
Антонена уже клонило в сон. Он что‐то пробурчал, поплотнее заворачиваясь в одеяло и зная, что это ему не поможет. Ночью Робера всегда тянуло поболтать. И он все равно не отстанет, пока не получит ответа.
– Где мы возьмем козлиную кожу?
– Спи.
Робер раздул огонь и устроил себе постель. Лес тихонько разговаривал. Приятный ветерок колыхал верхушки крон. Вместе с ним с деревьев неспешно сходил на землю сон.
– Где мы найдем козлиную кожу? – снова забубнил Робер.
– У дубильщика, – немного помедлив, ответил Антонен. – И никаких коз мы искать не будем, только телят.
– Телят?
– Да, мертворожденных.
– Мертворожденных? Ты спятил?
– Нет, именно из кожи мертворожденных телят делают самый тонкий пергамент – велень.
– Наш приор сошел с ума. Кто пишет на велени?
– Тот, кто собирается написать нечто важное, я так думаю.
Робер долго обдумывал этот аргумент, а его приятель тем временем крепко уснул. Робер взвешивал все за и против, как его учили в доминиканской школе.
– Мертвые телята, – подытожил он, закрывая глаза. – Гадость какая.
Чтобы найти дубильню, карты не требовалось. Кожевников изгоняли за черту города. Отыскать их не составляло труда, нужно было только идти вдоль крепостной стены на отвратительные запахи, среди которых преобладал один: смрад замоченных кож.
Им повстречалась повозка мясника с горой туш, облепленных мухами. Мясник согласился подвезти их, и он уселись сзади.
– Как ты можешь это выносить? – простонал Антонен, едва сдерживая подкатившую тошноту.
Робер, положив котомку на тушу, с удобством разлегся на ней, подняв целый рой мух.
– Расслабься, брат мой. Христос тоже явился в мир во плоти.
– Но не во плоти тухлого теленка.
– Во плоти распятого человека, а это то же самое. Отдыхай.
От пройденных за день шести лье ноги и правда отяжелели. Пробираясь среди туш по узкой дорожке, ведущей к кожевенной мастерской, Антонен гадал, что заставило приора Гийома проявить такую волю. Он как никто бережливо относился к расходам монастыря, казна которого пополнялась только трудами монахов и подаяниями. Изредка перепадавшие обители несколько монет позволяли раз в день кормить братию и покупать дрова на зиму, при том что орден рекомендовал топить только в январе, а в другие зимние месяцы терпеть лишения, ибо дрожать от холода считалось богоугодным делом.
Согласно врученной ему расписке, за веленевые кожи было обещано тридцать пять золотых экю. Антонену в полудреме привиделись эти сверкающие тридцать пять экю. Это было целое состояние, и потратить такую сумму могли себе позволить только сеньоры.
“Привези мне кожи, да поскорей”.
