— Будь добра повернуться лицом, дорогая, — вернул он ей её ядовитый тон, — я не собираюсь разговаривать с твоей спиной.
— А нам есть о чём? — вздёрнув подбородок, Китнисс сложила руки на груди и наконец развернулась. — Я слышала, как ты велел готовить операцию. У тебя, оказывается, просто маниакальная страсть контролировать мою жизнь и принимать решения за меня, — словами она била наотмашь, чертовски хотела причинить боль, чтобы хотя бы толика её страданий передалась и ему.
— Не говори того, чего не знаешь, — Хеймитч скопировал её позу и на пару шагов приблизился к ней, — я бы никогда не допустил твоей смерти и попытался сохранить твою жизнь любой ценой.
— Ценой жизни Пита? — прямой, острый вопрос она задала прежде, чем успела подумать. — Или ценой моей способности чувствовать?
— Китнисс… — начал было Хеймитч, но она не предоставила ему шанса высказаться.
— Хотя, ладно, это всё уже не важно — через сутки меня прооперируют, и я забуду обо всём, как о худшем кошмаре, — быстрым движением Китнисс вскинула руки, словно ограждая себя от него. — Что ты вообще здесь делаешь?! — она начинала выходить из себя, что откровенно не нравилось ей, но и остановиться Китнисс уже не могла. — Разве я не заслужила права хотя бы сейчас не видеть тебя?
— Пытался поговорить с собой, — саркастично произнёс Хеймитч, будто намеревался утопить Китнисс в токсине, который источал его голос.
— Неужели? — она наверняка выглядела сбитой с толку, но не позволила своему вопросу потерять хоть грамм вымораживающей отчуждённости.
— Знаешь, дорогая, всем было бы намного легче, если бы ты действительно меня ненавидела, — Китнисс упустила из виду момент, когда между ними осталось не больше восьми дюймов, — и я даже допускаю, что твой мозг искренне считает, что так оно и есть. Но, — Хеймитч отчасти театральным жестом поднял указательный палец вверх, — тупая болезнь решила иначе, и нам надо как-то с этим мириться.
Находиться так близко к нему было по меньшей мере неудобно, и Китнисс как можно более незаметно отступила на полшага назад… и ещё раз, и ещё — пока не упёрлась спиной в стену. Косвенно она отметила, что вернулась её аритмия, затрудняя дыхательный процесс, но впервые ей показалось, что в том нет вины ханахаки.
Её язык будто прилип к нёбу, а моральные силы на ответы и комментарии словно испарились, так что Китнисс могла только молча внимать ему.
— Для сохранения твоей жизни и здоровья я на самом деле готов сделать всё что угодно, — продолжал Хеймитч, — готов произнести слова любви на любом из существующих языков, на постоянной основе быть рядом с тобой. Проблема в том, что это будет неискренне. Я определённо не равнодушен к тебе и к твоей судьбе, но не так, как нужно для твоего выздоровления.
У неё точно помутился разум — ничем иным Китнисс не могла объяснить тот факт, что она не воспрепятствовала рвущимся из неё словам:
— Тогда помоги мне: останься со мной. В твоём присутствии меня перестаёт душить кашель, и боль отступает.
Ответом послужила тишина, подстегнувшая Китнисс вновь начать говорить. Но в данный момент она опасалась пересекаться взглядом с Хеймитчем — слишком памятным было его умение считывать её, — поэтому глаза Китнисс были устремлены в пол.
— Можно будет отменить операцию, и никому ничего не нужно будет объяснять, — с каждым словом уверенность Китнисс истаивала, но голос ей удавалось заставить звучать, не стихая. — И я не потеряю возможность чувствовать.
При отсутствующих других звуках Китнисс практически могла слышать ритм своего сердца за секунды, воспринимаемые ею сортом бесконечности. Самой себе она напоминала тонкую, но прочную нить, яро сопротивляющуюся разрывающим её эмоциям.
— Звучит как план, солнышко, — наконец отозвался Хеймитч, опуская руку ей на плечо.
В тот миг Китнисс поняла, что снова может дышать.
***
Несмотря на то что медики говорили о поражении её лёгких, Китнисс отменила операцию, что отнюдь не порадовало её врача. Он предупредил её, что в случае внезапного ухудшения здоровья операция будет проведена уже без её согласия — Панем не мог позволить потерять Сойку-Пересмешницу. Президенту Койн оставалось довольствоваться ложной информацией о болезни Китнисс: по свежесфабрикованной врачебной версии, мисс Эвердин болела бронхитом.
После того, как она приняла настойчивое предложение руководства Дистрикта-13 по участию в революции, Китнисс выставила ряд условий, самым важным из которых было спасение Пита из Капитолия. И однажды, в череде её миссий, её желание исполнилось — пленённые трибуты вернулись к ним.
Наверное, было даже хорошо, что Пит больше не испытывал к ней прежней любви, — пронеслась ужасающая мысль в сознании Китнисс в один из дней. В самом деле, что она теперь могла дать ему? Болезнь лишила её шанса попробовать полюбить его, а с новым мировоззрением Питу даже не должно быть больно от её безразличия. Всё-таки за последнее время Китнисс как никто научилась ценить отсутствие боли.
