Но потом… Но потом жизнь вновь нанесла удар в спину: новые правила Квартальной Бойни, вернувшие Китнисс на Арену, экстренная эвакуация, бомбардировка и исчезновение Дистрикта-12, революция — все эти переживания оказались слишком сильными для её нервной системы, но Лилиан держалась, как могла. Однако добила её гибель Примроуз.
Прим, её младшей дочери, её светлой и доброй девочки, больше не было, а она сама продолжала изо дня в день просыпаться под голубым небом, видеть солнечный свет и встречать рождение нового Панема. За это Лилиан прокляла себя сотню раз, но вернуть дочь к жизни была не в силах. Да и никто не был.
Оставаться в восстанавливающемся Двенадцатом, находиться рядом с Китнисс, видя её сломленной, потерянной и скорбящей, было выше её сил, поэтому Лилиан избрала переехать в Дистрикт-4. Медицина, её отдушина, стала тем фактором, который не позволял окончательно впасть в меланхолию и хоть как-то удерживал на плаву.
А ещё была Энни — Энни, которая также потеряла почти всё в жизни и которой тоже была нужна помощь. Поддерживать Энни было несравнимо легче, чем собственную дочь. Помощь вдове Финника оказалась и её собственным исцелением. В Четвёртом Лилиан казалось, что жизнь опять понемногу возвращается в нормальное русло.
Так потянулись годы: налаживалась ситуация в социальной сфере Панема, перестраивался государственный уклад, рос Финник-младший, который принимал Лилиан за свою бабушку. С Китнисс же она практически не разговаривала и ни разу её не видела — поездки в Двенадцатый Лилиан избегала, а долгая болтовня по телефону не устраивала Китнисс.
Наверное, это всё же была её вина — отсутствие контакта с дочерью, близких родственных отношений. Однако поняла это Лилиан немного запоздало — тогда, когда узнала о замужестве Китнисс. Ей бы стоило поднять скандал, как сделала бы любая нормальная мать, усомниться в психологическом здоровье дочери — но миссис Эвердин прекрасно отдавала себе отчёт в том, что Китнисс могла наплевать на её мнение.
Тем не менее она пробовала говорить с дочерью, пыталась убедить в том, что Хеймитч Эбернети ей не пара. Проклятье, он был одногодкой Лилиан; он был тем самым человеком, из-за которого умерла Мейсили; он был тем, из-за чьего вызывающего поступка Сноу изменил возраст участия в Играх, желая, чтобы в трибуты строптивого победителя попало как можно больше его приятелей; он был тем, с кем был знаком Ирвинг, но кто никогда не нравился ей. Наглец, ставший причиной смерти собственной семьи и так бездарно тратящий жизнь, давшуюся победой в Играх и столь дорогой ценой. В конце концов, он был алкоголиком.
Лилиан надеялась, что ей всё же примерещилось высокомерное презрение в глазах Китнисс, когда она соглашалась пройти психологическую экспертизу на предмет какого-либо воздействия. Независимый эксперт подтвердил отсутствие оного, и торжество Китнисс было практически осязаемым.
Она сказала, что полюбила его, когда Лилиан затронула разницу в возрасте, и уверила в том, что идея о подсознательном поиске отца — полный бред: у неё уже был отец, и искать другого Китнисс не собиралась. Лилиан могла только качать головой в неверии, не умея принять позицию дочери.
«Он добровольно прошёл разновидность пытки, которую Капитолий применял к Питу, мама, — приводила ещё один аргумент Китнисс. — Разве отказ от части себя — недостаточное доказательство?»
На свадьбе Лилиан присутствовать не стала, хотя и получила приглашение. Она не могла запретить Китнисс выйти замуж, не могла на неё повлиять: её дочь уже шесть лет была совершеннолетней, а её взгляды на жизнь давно сложились. Лилиан была бы не против Гейла, Пита или кого-то похожего на них — но она была чертовски против Хеймитча.
Возвращение в Четвёртый опять стало её спасением, и теперь Лилиан предпочла бы на самом деле забыть о произошедшем. Жаль, у неё не получилось — принять выбор дочери не помогли даже беседы с Питом и Гейлом. Однако жизнь входила в привычную колею, и Лилиан решила, что через некоторое время на расстоянии от Двенадцатого ей будет проще со всем смириться.
Китнисс перестала звонить ей, предпочитая писать поздравительные письма с короткими приписками о том, что у них всё хорошо. Это короткое «они» всё ещё вызывало раздражение, но с каждым разом оно постепенно уменьшалось. Отчего-то Лилиан казалось, что даже такие скупые послания её вспыльчивая и упёртая дочь отправляла не совсем по собственной воле.
***
Через два года ей пришло другое письмо. Лилиан Эвердин собиралась на работу, когда курьер отвлёк её от сборов в больницу, передав запечатанный конверт. Она могла бы не вскрывать его сразу из-за риска опоздать — в конце концов, ничего срочного там явно не было, — но этот конверт несколько отличался от предыдущих.
Лилиан села на диван, распечатывая послание с таким привычным указанием адресата: «Миссис Эвердин». Содержимое конверта в этот раз не ограничивалось письмом, но начать она решила с него.
«Здравствуй, мама.
