«Аркартианский[151]клуб Немедленного расширения границ всякого знания, как человеческого, так и божественного.
ЗАДОКПРАТТСВИЛЛЬ,11 июня, 18… года.
Автору „Тропического лета“ и проч.,
УВАЖАЕМЫЙ И ДОРОГОЙ СЭР!
Служебный долг и личная склонность в настоящем деле смешались самым приятным образом. То, что было страстным желанием моего сердца, стало теперь, благодаря предложению Комитета лекций, моей профессиональной обязанностью. Как председатель нашего Комитета лекций, я сим молю о привилегии просить, чтобы вы оказали честь этому обществу, прочтя на одном из его собраний лекцию на любую тему, какую вы пожелаете избрать, и в любой день, который сочтете для себя удобным. Тему человеческого Предназначения мы предлагаем вам со всем уважением, не питая ни малейшего намерения воспрепятствовать вашему собственному непредвзятому выбору.
Если вы окажете нам честь, приняв это приглашение, будьте уверены, сэр, что Комитет лекций будет заботиться о вас наилучшим образом в течение вашей поездки и постарается скрасить ваше пребывание в Задокпраттсвилле. Карета будет ожидать вас на почтовой станции, чтобы доставить вас и ваш багаж на постоялый двор, в сопровождении Комитета лекций в полном составе и его председателя во главе в качестве вашего эскорта.
Позвольте мне выразить вам мое личное уважение и добавить его к моему глубочайшему уважению, которое я выражаю вам как официальное лицо, и назвать себя вашим самым почтительным слугой,
ДОНАЛЬД ДАНДОНАЛЬД».IIIНо особенно странным было то, что приглашения прочесть лекцию приходили от почтенных, убеленных сединами городских обществ и составлялись почтенными, седовласыми секретарями, кои были весьма далеки от мысли, что их письма наполнят молодого Пьера чувством самого искреннего смирения. «Прочесть лекцию? Лекцию? Я, еще подросток, буду произносить лекцию в аудитории на пятьдесят скамей, где на каждой будет сидеть по десять седовласых мужчин? Целых пять сотен седовласых слушателей! Отважится ли один мой бедный, неискушенный ум сформулировать положения лекции перед пятью сотнями умов, умудренных жизненным опытом?» Казалось слишком абсурдным даже думать об этом. И все же пятьсот человек через своего представителя добровольно подписали это самое пригласительное письмо для него. Тогда разве могло быть иначе, что те самые первые проблески тимонизма[152] возникли у Пьера, когда он в своих рассуждениях пришел ко всевозможным постыдным выводам, кои следовали из такого факта. В его памяти воскресло воспоминание о том, как однажды, во время одного из его визитов в город, был вызван отряд полиции, чтобы подавить большое народное волнение, кое образовалось из-за давки и ссор за места на первой лекции парня девятнадцати лет, знаменитого автора «Недели на Кони-Айленд»[153].
Нет нужды говорить, что Пьер самым честным и уважительным образом отклонил все вежливые приглашения подобного сорта.
