«Целесообразная Добродетель тогда кажется высочайшим желаемым или достижимым земным идеалом для массы людей, и только такой земной идеал определен для них Создателем. Когда они уйдут в небеса, они будут совсем другими. Там они могут свободно развернуть левую щёку, потому что там правая щека никогда не будет поражена. Там они смогут свободно отдать всё бедным, поскольку там.., там не будет что-то выпрашивающих бедняков. Соответствующее признание этого вопроса принесет пользу человеку. Учитывая, что к настоящему времени его догматические учителя авторитетно проповедовали, что человек, пока он находится на земле, должен стремиться к небесам и достичь их, а также во всех своих земных делах страшиться извечного гнева, я нахожу по опыту, что это совершенно невозможно; в своём отчаянии он слишком стремиться убежать прямо к разным формам морального падения, самообману и лицемерию (представленным, однако, главным образом, в виде самой уважительной преданности); или же он открыто убежит, как бешеная собака, в атеизм. Примем во внимание, что, позволяя людям проповедовать Хронометраж и Ритм и продолжая сохранять каждый стимул здравого смысла, достойный быть реальным и желательным, а также усиливая эти стимулы осознанием сил, позволяющих достигнуть их отметки, мы приближаемся к тому фатальному отчаянию от внедрения всей этой доброты, которая при преподавании человечеству до настоящего времени чистых хронометрических доктрин слишком часто приводит многие умы к противоположному результату. Но если какой-либо человек сказал бы, что такая доктрина, как та, что я установил, ложная и нечестивая, то я милосердно отослал бы этого человека к 1800-летней истории христианского мира и спросил бы его, – разве, несмотря на все принципы Христа, эта история не слишком наполнена кровью, насилием, неправдой и несправедливостью всех видов, как и любая другая часть предшествующей ей всемирной истории? Поэтому выходит, – в чисто земной оценке касаясь столь удаленных практических результатов – что единственная великая оригинальная моральная доктрина христианства (как, например, хронометрически безвозмездный ответ добром на зло, в отличие от постоянного прощения обид, к чему призывала часть языческих философов) была сочтена (хронометрически) ложной, поскольку после 1800 лет прозелитизма, исходившего с десятков тысяч богословских кафедр, она оказалась абсолютно неосуществимой.
«Я, далее, не кладу в основу то, что действительно ежедневно практикуют лучшие из смертных, и от чего весьма далеки все действительно злые люди. Я предоставляю утешение серьезному человеку, который среди всех его человеческих слабостей всё ещё мучительно ощущает красоту хронометрического превосходства. Я с достоинством удерживаюсь от порока и не вмешиваюсь в вечную истину, которая гласит, что, рано или поздно, во всех случаях, откровенный порок это настоящее горе.
«Кроме того: если…»
Но здесь брошюра обрывается и приходит к самому неряшливому завершению.
I
Даже решив полностью отвернуться от всего прошлого и будучи в необычайном отчаянии, Пьер не направился бы в город без нескольких разумных планов, помня и о существующих обстоятельствах, и о секретных условиях.
В городе проживал его кузен Стенли Глендиннинг, более известный в их роду как Глен Стэнли, а Пьеру, как Кузен Глен. Как и Пьер, он был единственным сыном у своих родителей, умерших, когда он был ребенком, и в этом году в возрасте двадцати одного года он вернулся из длительного пребывания в Европе, чтобы войти в абсолютное владение знатной собственностью, которая накопилась, в основном, в руках верных опекунов.
В их детстве и более ранней юности отношения между Пьером и Гленом значили намного больше, чем их родство. В возрасте десяти лет они предоставляли собой пример того, как чистосердечная дружба благородных мальчиков, выросших среди романтического комфорта и утонченной жизни, иногда превышает границы простого ребячества и некоторое время упивается эфиром любви, которая заканчивается перед самыми сладкими и чувственными отношениями между разными полами. Но эта мальчишеская любовь без случайных щелчков и острот, время от времени, очевидно, ослабевая, увеличивает постоянное восхищение теми зашедшими дальше влюбленными, что любят подножие пояса Венеры. Ревнивцы чувствительны. Вид другого парня, слишком много общающегося с объектом любви юноши, наполняет его эмоциями, аналогичными эмоциям Отелло, заключающимся в ослаблении или уменьшение повседневных признаков тёплых чувств, и будет побуждать его к горькой укоризне и упрекам, или же погрузит его в дурные капризы, которым приятно только мрачное одиночество.
