Внутри этого домика кое-как втиснулись три шатких пластиковых столика и стойка, за которой возвышалась рослая особа неопределенного возраста с волосами неестественно-рыжего цвета. Позади нее на полке стояло несколько разноцветных бутылок, справа блестела хромированная кофеварка.
– Привет, Кузьминична! – проговорила эта особа, разглядев Аринину спутницу. – Никак, пенсию получила?
– Нет еще, – отмахнулась та. – Ты же знаешь, пенсия только через неделю будет.
– Точно, через неделю! – вздохнула буфетчица, покосившись на полку с бутылками. – Через неделю ко мне народ потянется, а пока приходится мух давить… А если пенсию не получила, так что ж ты пришла? Я в долг не отпускаю!
– Да вот знакомая из города приехала, она угощает. Угощаешь? – Кузьминична с надеждой покосилась на Арину.
– Само собой.
– А, если так, хорошо… – одобрительно кивнула буфетчица. – Тебе как всегда?
– Как всегда.
Верка налила Кузьминичне кофе с молоком, положила на тарелку два эклера. Взглянув на Арину, она спросила:
– А вы кофе будете?
– Нет, пожалуй! – ответила Арина, взглянув на мутную бурду в стакане Кузьминичны.
– Ну, как знаете…
– Люблю я эти пироженные! – мечтательно проговорила Кузьминична и откусила от одного эклера половину. – Так об чем ты, девушка, хотела со мной поговорить?
– Вот об этом. – Арина показала женщине листы с записями. – Ампутация правой кисти. Проведена в вашей больнице. Не помните этот случай?
– Так-то я плохо теперь вижу, – пригорюнилась Кузьминична. – Мне такое мелкое-то не прочитать. Ты мне, девушка, сама прочитай, что там написано.
– Тут написано, что в вашей поселковой больнице оказана медицинская помощь мужчине с резаной раной правой руки. Что ему произвели ампутацию кисти этой руки и дальнейшее лечение…
– Что-то у меня не только с глазами, с памятью-то тоже плохо стало! – проговорила Кузьминична жалостным голосом. – У меня, девушка, такая-то пенсия маленькая, что просто слезы… Пирожное лишний раз не купить, а я эти пироженные страсть как люблю… От сладкого, говорят, память лучше становится…
– Нет вопросов. – Арина протянула Кузьминичне купюру. – Как, теперь припоминаете?
– Что-то вроде припоминаю! – Кузьминична прищурилась. – А что ты, девушка, свое пироженное не ешь? Очень оно хорошее! И для здоровья, говорят, полезное.
– Спасибо, я не хочу.
– Насчет фигуры, что ли, беспокоишься? Так тебе еще беспокоиться рано. Ну, твое дело. Так тогда я его съем. Мне-то насчет фигуры беспокоиться поздно…
– Конечно, угощайтесь. Если хотите, я еще закажу.
– Закажи, девушка, закажи!
Арина мигнула Верке, и та немедленно принесла тарелку с еще двумя эклерами.
– А я, кажется, и правда припоминаю… – начала Кузьминична, – привезли его ночью, подобрали на дороге, без всяких чувств лежал, кровью почти что истек. Рука у него – прямо как будто собака отгрызла. Ему поэтому уколы сделали от бешенства. Ну, попозже, конечно, сделали, когда уже кровь остановили. Сперва-то думали, как бы жизнь спасти, а то он совсем уже плох был, еле-еле пульс прослушивался. Хорошо, вовремя успели привезти, да доктор хороший дежурил, Федор Константинович. Доктор его, как это… стабилизировал, кровь остановил, хотел было ему и руку спасти – да не удалось, там уже нагноение пошло, и заражение крови могло начаться. Сепсис по-научному.
Кузьминична гордо взглянула на Арину – мол, еще помню научные слова – и продолжила:
– Он уже бредил, совсем плох был, про какую-то Лаврушу все время говорил, так что пришлось руку отнять, пока заражение дальше не пошло. Ампутировать то есть. Всю кисть, и еще вот посюдова… – Кузьминична показала на своей руке часть повыше запястья, потом спохватилась, хлопнула себя по губам: – Что же это я, нельзя на себе-то показывать… Примета очень нехорошая…
– Значит, вы говорите, собака ему руку отгрызла?
– Нет, это мы только сперва так подумали… Потом-то доктор сказал – не похоже… не такой у него характер раны. Когда собака или другой какой зверь – рваная рана получается, иначе выглядит, а тут будто тупым ножом отрезано…
– Вы говорили, что он в бреду про кого-то говорил? – напомнила Арина.
– Да, все про какую-то Лаврушу… Все «Лавруша», «Лавруша»… Это, говорит, Лавруша…
– А может быть, не Лавруша, а Лаврушин? – севшим голосом спросила Арина, ей вдруг стало трудно дышать.
– А может, и Лаврушин… – легко согласилась Кузьминична. – Кто его знает…
– А где его нашли? – спросила Арина, справившись с голосом.
– Говорили, на дороге. А на какой дороге – это уж я не помню… сколько лет-то прошло…
– Возле карьера его нашли, – подала голос буфетчица. – На той дороге, что к Серебристому озеру ведет…
– К Серебристому? – переспросила Арина, и сердце ее учащенно забилось, во рту пересохло.
Она вспомнила страшную ночь пятнадцать лет назад… обрыв на берегу Серебристого озера… Да что там, она только об этом и думала по дороге сюда.
– А ты, Вера, в чужой разговор не мешайся! – недовольно проворчала Кузьминична. – Мы тут с моей знакомой о своем беседуем, а ты лезешь, не зная дела!
