Арина почувствовала укол беспокойства.
С этой фразой было связано что-то важное… вот только вспомнить бы, что…
Но терпкий, сладковатый привкус во рту успокаивал, убаюкивал ее. Не нужно думать, не нужно волноваться, нужно отдаться течению и плыть, плыть в темноту…
Глубокая ночь вступила в свои права. Фриц Ланге приподнялся на локте и прислушался.
Все его товарищи по палатке спали, храпя на разные голоса. Ласло, наемник из Венгрии, пробормотал сквозь сон что-то на своем мудреном языке.
Фриц тихонько поднялся, накинул плащ, спрятал под полу кинжал и выскользнул из палатки.
Где-то вдалеке гулко заухал филин.
Впереди послышались тяжелые размеренные шаги – ночной дозор обходил лагерь.
Фриц скользнул в тень, замер. Хотя, в общем-то, зря.
Покуда он не делал ничего подозрительного. Ну, вышел ночью по малой нужде, что в этом особенного?
Но сердце билось гулко.
Ведь то, что он задумал, было чертовски опасно. Убить самого Однорукого Гёца… Гёц фон Берлихинген даже с одной рукой стоил троих рейтаров. А то и четверых.
Но делать нечего. Он пообещал прирезать Однорукого, и он должен сдержать свое обещание. Сдержать, чего бы это ни стоило. Тем более что уже получил аванс и половину его потратил на выпивку и доступных женщин.
Впрочем, может, все получится наилучшим образом. Ведь сейчас – самый темный, самый глухой час ночи, когда все спят тяжелым, беспробудным сном. Спит и Однорукий Гёц, а убить спящего ничего не стоит…
Рейтар дождался, когда шаги дозорных стихнут в другом конце лагеря, и пошел вперед.
Из одной палатки доносились пьяные голоса – кто-то все еще не угомонился.
Палатку Однорукого он узнал издали по пологу из зеленой миткали. Он подкрался к ней с задней стороны, прислушался. Изнутри доносился богатырский храп.
Фриц достал свой кинжал, пропорол стенку палатки и осторожно протиснулся в прорезь.
Остановился и огляделся.
Все складывалось наилучшим для него образом: в очаге посреди палатки догорали угли, отчего внутри было вовсе не темно, и Фриц смог разглядеть всех четверых обитателей палатки.
Двое слуг, беспокойно ворочаясь, спали у входа на груде веток, два рыцаря расположились на тощих тюфяках в другом конце. Узнать Готфрида не представляло никакого труда – по рыжей бороде, разметавшейся по широкой груди, а главное – по обрубку руки, вытянутому вдоль тела.
Знаменитая железная рука рыцаря лежала на земле рядом с хозяином.
Угли в очаге вспыхнули ярче и вдруг погасли.
В палатке стало темно, как в желудке у кита.
