Да если бы и захотел, взятка за стопроцентную гарантию «белого билета» была неподъёмной, учитывая низкие доходы семьи.
Да и зачем?
Шёл 2003 год. До гражданской войны было, как до Китая пешком. Всё тихо и спокойно. Кучма продолжал по-тихому разворовывать всё, что не успел разворовать Кравчук, и ни с кем не собирался воевать. Так что, я подумал, что лучше прожить один год в казарме, чем пять лет в бегах, и безропотно пошёл топтать плац сапогами. Точнее, флотскими ботинками.
После КМБ в Инкермане я был направлен на захолустную точку в Крымских горах, где процветало ещё большее разгильдяйство, чем в остальной армии самостийной, так что там я почти забыл, как ходить строем.
Мне даже не пришлось особо менять род занятий. И на заводе тянул электрический кабель, и в армии то же самое.
Есть такой армейский стишок про меня: «Мы славные связисты, мы тянем кабеля – работаем мы много, а толку ни фига». А ещё тюремный стишок: «Я от Родины приму: ссылку, каторгу, тюрьму. Но желательно в июле, и желательно в Крыму».
Да уж. В гробу я видал такое удовольствие, в белых тапочках – заниматься физическим трудом, когда 35 градусов в тени при почти стопроцентной влажности из-за моря.
Зато, забравшись на один из высоких горных уступов, можно было разглядеть в любезно одолженный офицерами бинокль, как резвятся на пляже дамочки в купальниках. Вечно полупьяный капитан третьего ранга снисходительно ухмылялся, протягивая нам оптический прибор:
– Что, опять на сиськи пялиться?
А я не решался ответить то, что думаю:
– А что делать, когда тебе чуть за 20 и западаешь на всё, что шевелится?
Впрочем, от попыток закадрить местных жительниц уберёг Господь.
Один сослуживец не удержался – потом лечил в госпитале триппер.
Это я написал не для того, чтобы шокировать благовоспитанных читательниц, а для того, чтобы показать, что украинская армия уже тогда перестала быть армией.
Тогда военные будни казались мне бесконечными. Особенно, в последние дни перед дембелем. А сейчас я понимаю, что они пролетели, как один день. И тот самый дембель таки наступил.
Я не заморачивался с парадной формой, в отличие от некоторых – кончилась служба, ну и славно. Спихнул эту нудную обязанность и забыл. Разве только, выпивая с коллегами, иногда травил армейские байки.
С коллегами всё по тому же заводу. Будальянц сдержал обещание устроить меня в отдел информационных технологий, и почти сразу в моей трудовой книжке появилась гордая запись «Инженер-программист».
Сами мы программы не писали, занимаясь фактически системным администрированием. Был начальник отдела, но его отличало от нас только побольше опыта и формальная материальная ответственность за так называемый «Склад инженерных работ» с материалами и оборудованием. А так, никакого снобизма – все работы трое членов IT-отдела выполняли на равных.
Зарплаты вполне хватало, чтобы не просить у родителей на собственное содержание, а по части жилья отдельная комната в одной квартире с родителями меня устраивала.
Пару-тройку раз я порывался увеличить количество жильцов нашей квартиры за счёт подруг, но ни с одной не срослось. Почему – неважно. Да я это уже почти и не вспоминаю. Дела давно минувших дней – всё бурьяном поросло.
Так могло бы продолжаться до самой войны.
Но в начале девятого года умер Будальянц.
Новое начальство начало править по-новому, в результате чего завод стремительно покатился в тартарары.
И что характерно, вину за это возложили на подчинённых, тут же начав массовое сокращение штата. В первую очередь репрессии, конечно, обрушились на любимчиков прежнего руководства.
Меня не уволили, но понизили в должности. И зарплату в два раза сократили, одновременно увеличив количество обязанностей в те же два раза.
Несколько месяцев я терпел, ибо человеку свойственно надеяться на чудо.
А 15 ноября капнула последняя капля.
Это было воскресенье, когда я пошёл в церковь и там, естественно, отключил телефон.
По выходе же из храма, мою радость от причастия омрачил звонок замдиректора.
Тот крыл меня, на чём свет стоит, перемежая суржик отборными матюгами.
Я был вынужден сломя голову нестись на завод, чтобы выполнить его пустяковое поручение в выходной день.
На следующий день, когда вышел на работу отдел кадров, я тут же подал заявление по собственному желанию.
И прогадал.
Я думал, что сисадмина с пятилетним стажем тут же с руками оторвут, но не тут то было.
В девятом году экономику всех стран СНГ лихорадило, и Украина не стала исключением.
В Лутугино, кроме как на заводе, работы не было от слова совсем. А в Луганске своих безработных хватало, и бедолаги из области были никому не нужны.
Пять месяцев я перебивался частичной занятостью и случайными заработками.
Зима, не тратя времени на весну, ещё до конца апреля сменилась знойным летом.
А мне было всё равно, ибо я медленно тупел от полуголодного существования.
Я уже был готов с горя устроиться кладовщиком-грузчиком в фирму, торгующую стройматериалами в районе Каменного Брода на северной окраине Луганска. Куда добираться к восьми утра двумя автобусами с пересадкой, а зарплата чуть больше минимальной.
