Осторожные вечерние звуки, словно тихая музыка, наполняют простор. Вдалеке, ритмично дышат насосы, осушающие четвертое торфяное поле, обмениваются высокими гудками на разъезде встречные торфяные составы; бормочут моторы на реке, и оттуда же то звонче, то глуше доносится шум человеческого разноголосья. А вот послышался тонкий, серебристый треньк коровьего колокольчика, сухой, вспарывающий щелк пастушьего бича и тяжелый, мягкий топот возвращающегося с первого выпаса стада. На шоссе, по ту сторону реки, коротко сигналят поворотам машины, а из клуба в другом конце поселка прилетела и настоящая музыка, старый-старый вальс…
Мысли Ореста Петровича были прерваны появлением Витьки. Крепко выспавшись на копенке, Витька, тяжелый и вялый от сна, спотыкаясь, побрел к машине, ухватил брошенную давеча жестянку, черпнул воды из лужи и плеснул на дверцу. Затем он подобрал тряпку и принялся было за привычную работу, когда услышал грозный окрик:
— Ты чего хулиганишь?
На крыльце показался техник Шилков.
— Оставьте его! — резко сказал Орест Петрович. — Он дело делает, может, более важное, чем мы с вами!
Шилков оторопело взглянул на своего шефа: похоже, тот не шутил. Конечно, следовало обидеться и сказать: «Я вам не шофер, чтобы на меня кричать!» — но Шилков только пожал плечами и направился к реке. Как-никак конец фразы содержал для него лестное «…мы с вами».
Орест Петрович уже жалел о своей резкости. Но вызвавшее ее чувство дало новый поворот его мыслям. Он впервые понял и смог назвать про себя то непростое и глубокое, что привязывало его к этим милым чужим детям.
Пожалуй, в детях более всего ощущается волнующее движение времени. Человек бездетный, Орест Петрович живо чувствовал и обаяние нервной, тонкой прелести Наташи, и добрую, задумчивую широту Кольки, и смешную, трогательную увлеченность Витьки. Он думал о том, что они, дети этого маленького, окруженного лесами поселка, станут хозяевами удивительного нового века, которого ему уже не увидеть.
Но сейчас, нисколько не заботясь о своем будущем высоком предназначении, дети играли в древнюю, как мир, игру — в «классы».
Вот подошла Колькина очередь. Прыгая на одной ноге, он носком ботинка перегоняет биток из квадрата в квадрат. Биток благополучно добирается до предпоследнего квадрата, тут Колька чуть медлит, затем ловко посылает биток вперед и прыгает вслед за ним. В ту же секунду Наташа, следившая за братом с ревнивым нетерпением, громко восклицает:
— Чира!
— Чего врешь? — отзывается Колька. — Какая чира?
— Нет, ты задел! — И Наташа обеими руками толкает брата в грудь.
Колька с трудом удерживает равновесие, танцуя на одной ноге, и вдруг с силой выбивает биту из игры.
— Выиграл!
— На обмане!.. Ты все обманываешь!.. — жалобно кричит Наташа. — И чего он все обманывает?.. — взывает она, обращаясь невесть к кому.
Она кидается к брату, хватает его за шею и пытается повалить. Колька широко расставляет ноги, но затем, то ли действительно не устояв, то ли нарочно поддавшись сестре, падает на землю.
— Так тебе и надо!.. — злорадствует Наташа и вслед за тем с каким-то раненым криком уносится прочь.
Колька поднимается, отряхивает рубашку.
— Иди круг чертить! — миролюбиво зовет он сестру.
— А ты больше не будешь?
— Да нет! — Колька уже чертит щепкой на земле широкий неровный круг.
— Небось обманешь! — опять с какой-то болезненной жалобой произносит Наташа.
«Как странно она сегодня играет! — думает Орест Петрович. — И что за непонятная, недетская, безотчетная жалоба звучит в ее голосе? Переходный возраст? Что-то, связанное с ростом, созреванием, чего она не сознает и сознать не может?..»
Орест Петрович испытывает сложное чувство: тут и тревога, и грусть, и радость от неизменного, трудного хода жизни. Он встает и медленно бредет к реке.
Теплый, мягкий вечер опустился на землю. От плетня, копны сена, от кустов веет скопленным за день теплом, а с реки уже поддает ночной прохладой. Орест Петрович идет на эту прохладную свежесть, а в ушах его еще долго звучит далекий жалобный голос Наташи, отчаянно-нежный крик раненой птицы…
Наташа сильно и до болезненности остро чувствовала сейчас жизнь. Это не было похоже на давешнюю беспричинную тоску. Ей хотелось носиться, колобродить, одерживать верх, но какая-то неловкость внутри ее тела мешала ей. Так бывает во сне: чувствуешь, что можешь взлететь, стать волшебно легким и быстрым, но что-то мешает тебе, гнетет, лишает даже привычной подвижности. А потом у нее закружилась голова, и острая, горячая боль опалила живот. Она согнулась, выпрямилась и потерянно побрела к дому. Колька пошел было за ней.
— Отстань! — резко крикнула Наташа.
Она вошла в дом, молча прошла мимо матери в комнату и повалилась на кровать. Секунду-другую она словно чего-то ждала, и, когда это пришло, Наташа решила: это смерть. Вот отчего было ей так тоскливо днем, вот почему томилась и страдала она вечером. Она умирает, жизнь стремительно вытекает из ее тела.
— Мама! — крикнула она отчаянно, хрипло, звонко. И когда мать, сразу почуявшая опасность, вбежала в комнату, сказала: — Я умираю. — И заплакала.