Таким я помню Осипа Мандельштама в Ялте, когда мелкое жульничество хозяина пансиона разрослось в катастрофу. Таким представляется мне и происходящее сейчас в Москве дело его с Заславским и "Федерацией".
Сегодняшнее письмо Мандельштама к Ахматовой - залетевший сюда метеор от громадной, разлетевшейся в мировом пространстве кометы.
Метеор пламенеет, кричит, взывает, но разве можно спасти комету? Разве есть на земле средства для такого спасения?
Для этого надо было бы перестроить Вселенную. Но разве для перестройки Вселенной достаточно требований, желаний, энергии одного, только о д н о г о (ну - двух, трех, десятка, наконец!) из квадрильона мириад, составляющих Вселенную миров?
ПИСЬМО, ПОЛУЧЕННОЕ А. А. АХМАТОВОЙ
13.06.1929
Дорогие товарищи!
Если теперь сразу собрать Исполбюро, я прошу ленинградцев потребовать смены редакции Литгазеты, которая казнила меня за 20 лет работы, за каторжный культурный труд переводчика, за статью в "Известиях", за попытку оздоровить преступно поставленное дело, - казнила пером клейменого клеветника, шулера, шантажиста, выбросила из жизни, из литературы, наказала варварским шемякиным судом.
Я требую вырвать Литгазету из рук захватчиков, которые прикрываются ВАШИМИ ИМЕНАМИ.
Федерация с ее комиссиями превращена в бюрократический застенок, где издеваются над честью писателя, над его трудом и над советским, - да, над советским делом, которое мне дорого.
Я призываю вас немедленно телеграфно объявить недоверие, резкое осуждение редакции Литгазеты и исполнительным органам Московской Федерации. После того, что со мной сделали, жить нельзя. Снимите с меня эту собачью медаль. Я требую следствия. Меня затравили, как зверя. Слова здесь бессильны. Надо действовать. Нужен суд над зачинщиками травли, над теми, кто попустительствовал из трусости, из ложного самолюбия. К ответу их за палаческую работу, скрепленную ложью. Я жму руку вам всем. Я жду. О. Мандельштам.
Без даты
Дорогой Осип Эмильевич!
Все мы, ленинградские поэты, объединяемые Секцией поэтом ВССП, были свидетелями той, печальной памяти, истории, которая в свое время вызвала справедливое Ваше негодование и следствием которой был Ваш уход из литературы. В то время мы не смели просить Вас не делать этого шага, потому что и сами в полной мере разделяли Ваше негодование. Все мы, однако, остро ощущали Ваше молчание. Молчание одного из лучших поэтов СССР в эпоху напряжения всех творческих сил страны не может не отразиться на самой советской поэзии, не может не обеднить ее.
Мы полагаем, что в реконструктивный период страны каждый гражданин СССР должен преодолеть всю личную боль, нанесенную ему тем или иным фактором, и во имя Коммунистической революции все свои силы отдать творческой, созидательной работе.
Узнав о Вашем возвращении в Ленинград, мы обращаемся к Вам с призывом вернуться в ряды тех, кто своим творчеством строит Советскую поэзию. Не потому, что мы или Вы забыли о причинах, побудивших Вас выйти из этих рядов, а потому, что Советская Поэзия нуждается в Вас.
С товарищеским приветом.
Председатель Бюро Секции поэтом ВССП
Секретарь Бюро Секции поэтов ВССП
ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО
18.06.1929, Москва
...В 10 часов вечера я у О. Э. и Н. Я. Мандельштам, в квартире брата О. Э., в Москве, около Маросейки. О. Э. - в ужасном состоянии, ненавидит всех окружающих, озлоблен страшно, без копейки денег и без всякой возможности их достать, голодает в буквальном смысле слова. Он живет отдельно от Н. Я. В общежитии ЦКУБУ, денег не платит, за ним долг растет, не сегодня-завтра его выселят. Оброс щетиной бороды, нервен, вспыльчив и раздражен. Говорить ни о чем, кроме своей истории, не может. Считает всех писателей врагами. Утверждает, что навсегда ушел из литературы, не напишет больше ни одной строки, разорвал все уже заключенные договоры с издательствами. Хочет уехать в Эривань, где его обещали устроить на какую-то должность. Но на отъезд в Эривань нужны деньги, взять их решительно негде. О. Э. выдумывает безумные планы доставанья этих денег - планы совершенно мифические и, конечно, неосуществимые.
Ушел вместе с О. Э. около часу ночи. Вместе ехали в трамвае до Николо-Песковского. Он в отчаянье говорил, что его после часа ночи не пустят в общежитие...
О. Э. произвел на меня тягостнейшее впечатление. Надо, необходимо что-то сделать. Но что сделать? Что можно сделать, когда такая, т а к а я, животная косность! И потом, кто авторитетный, имеющий вес, может загореться, может взорвать броню, сковавшую все, связанное с мандельштамовской историей? Конечно, никто!
19.06.1929, О Б. Пастернаке
Громадное лицо, из глыб, умные, большие какие-то - с зеленым - глаза. Чудесное отношение ко мне. Долгий, интересный разговор. Передал ему фотографию АА с ее подписью...
Много говорили о Мандельштаме... Пастернак сказал, что чувствует себя немного виноватым, потому что был в конфликтной комиссии, обещав Мандельштаму не быть там, и потому, что говорил не так, как ожидал Мандельштам...
