И Витька, продолжая ухмыляться, из-за стрехи сарая вытащил измятую бумажную трубу. С нее клочьями свисала сырая паутина, которую, как брат и сестра считали в детстве, хорошо накладывать на свежий порез; изнутри посыпалась какая-то труха. С нежданным проворством мать вырвала бумагу из рук сына — даже развернуть не позволила. На ходу разрывая сухой, гремящий лист на части, подбежала к печке-времянке, на которой грелся большой цинковый бак с водой, и сунула обрывки в топку.
— Вить, — сказала Наташа, отвернувшись от всего этого, и голос ее задрожал. — Давай за маму долг отдадим, Вить. Капитанской Дочке, а? Поможем! Я бы и сама все отдала, да только у меня с собой таких денег нету.
Будто не с собой есть!
— А у меня… Постой! — Витька запустил руку в задний карман брюк и извлек оттуда скомканные бумажки, целую горсть, напомнив этим жестом Наташе ее ночного небритого спутника в жалком пиджачке. — На, держи. Сколько там? Считай. Да не увидит она, не робей. А не хватит если, так я у Тоньки возьму схожу. — Подмигнул: — Не откажет!
Денег в обрез, но хватило. Поспешно пересчитав их и разгладив, Наташа крикнула:
— Мам, я к Капитанской Дочке схожу! Посмотрите тут, если Андрейка проснется!
Мать поднялась с корточек, держась за поясницу, повернула к дочери пылающее лицо, кинула щепкой в нахального петушка-леггорна, который крутился рядом, что-то выискивая в серой золе, и ответила зло:
— Не ходи! Ни к дочке, ни к внучке! Сказано вчера было!
«Вот! Всегда она так, будто урядник какой», — с горечью подумала Наташа. Хотелось плакать. Витька, запустивший ладонь в нутро почтового ящика, который висел на калитке, решил вступиться за сестру:
— Ну, чего орешь весь день? Не с той ноги встала? И пускай сходит, не запрещай! А не хочешь, я сам за пацаном пригляжу. Не сбежит авось… Наташка за тебя долги раздать хочет, а ты глотку дерешь!
Мать, не оглядываясь, пробурчала:
— Иди! Ходите, где хотите, делайте, что знаете! — и с силой захлопнула чугунную дверцу топки.
Ну, вот! Будто она маленькая. Разрешили! Помыв ноги в старом, облупившемся тазу, где в ласковой, нагретой солнцем воде, которая совсем не похожа на ту, хлорированную, мертвую, что течет в городе из водопроводных труб, плавало белое куриное перо и зеленые, чуть тронутые по краям желтизной, сдутые ветром листья, обув тяжелые красноватые туфли на платформах, Наташа длинным движением выплеснула воду под высокие и тощие стебли «золотых шаров», наспех поправила волосы, глядясь, как в зеркало, в оконное стекло, и крикнула:
— Ну, я пошла!
— С неофициальным дружеским визитом? Валяй! — весело напутствовал ее Витька, который, усевшись на ступеньку крыльца, как раз зашуршал воскресным номером газеты «Сельская жизнь», а мать ничего не ответила.
Даже не обернулась. «И ладно, — с едкой обидой подумала Наташа за калиткой. — И — пожалуйста, и — на доброе здоровье. Нет, не останусь я тут, — думала она, шагая к дому, где жила старая учительница Марья Гавриловна. — Ни за какие коврижки, ни за что. Уж если мать родная клюет, то другие как будут? Шагу не дадут ступить. Эх, Андрейка, Андрейка!..»
Да, грудной сынишка связал Наташу по рукам и ногам. А ведь его могло и не быть. Сколько ночей без сна провела Наташа, решая, появится он на свет или нет — упадет, как виделось ей, в страшный окровавленный таз, так и не успев стать человеком. Отец-то его оказался подлецом. То есть это доктор Демидова, Екатерина Степановна, сказала про него так. Конечно, доктор не знала многого, а Наташа ни о чем рассказывать ей не стала. Да и как расскажешь-то? Особенно здесь, в этом кабинете. Хорошо еще, что суровая пожилая сестра с зычным голосом куда-то вышла.
А доктор — молодая еще, из-под круглой белоснежной накрахмаленной шапочки большие страдающе глаза, голубые, как васильки, — сказала Наташе: «Разве ребенок виноват в том, что его папа — безответственный тип, подлец? Не он выбирал себе родителей. Материнство — это счастье. Трудное, но женщины, которые его лишены, годами лечатся. И не всегда успешно. Го-да-ми, вы понимаете? Бальнеология, иногда — хирургия… У вас первая беременность, и я не советую вам прерывать ее, самым настоятельным образом не советую! Она может оказаться для вас и последней, а впереди у вас — жизнь…»
Доктор Екатерина Степановна убеждала Наташу так проникновенно, не может быть, чтоб только по обязанности. В тот день все и решилось: Наташа покинула кабинет врача без соответствующего направления. А ведь за ним-то и являлась, правду сказать. На коленях его вымаливать была готова. И отправилась она не в больницу, не во флигель при родильном доме, где за три дня сделали бы все, что нужно, а, немного погуляв по улицам под осенним мелким дождичком, похожим на холодные слезы, пошла домой — в общежитие завода имени Куйбышева.
