И потом, конечно, были сомнения и слезы — ого, сколько сомнений и слез! Но предпринимать что-либо решительное было поздно. Сроки, дозволенные законом, миновали, а обращаться к подпольной абортмахерше Наташа побоялась, хоть подруга Катька где-то и раздобыла нужный телефончик. Ребенку во второй раз была дарована жизнь. Ох, и доставалось же его спасительнице, доктору Екатерине Степановне, — Наташа то благодарила ее пылко, то осыпала проклятиями и бранью. Вроде тетки Нюси. Правда, все это про себя, молча и заочно, и новых насекомых, каких-нибудь неомух, в память о ее немых проклятиях не возникло.
И вот, среди лютой зимы, родился сын — с криком и болью явился на свет, и на руку ему надели резиновую бирку с номером. Имя Наташа выбрала ему поздней. И еще одна обязанность, печальная, была у нее — найти сыну отчество. И стал он Викторовичем. По дяде. Ничего лучшего Наташа придумать не смогла. Андрейка, Звездочка, Андрей Викторович почему-то пять раз в день сосал грудь, довольно урчал, насыщаясь, исправно мочил и пачкал пеленки, засыпал, пищал, кряхтел — рос на глазах, и чужие неласковые тетки, вахтерши из заводского общежития, поили его кипяченой водичкой из бутылки с делениями…
«Ой! Налила? — на половине пути спохватилась, всполошилась вдруг Наташа. — Кажется, налила… Да. Из чайника. А мама? Догадается дать, если он заплачет? Сказала, что разучилась, отвыкла. Хоть назад поворачивай, честное слово!..» А тут еще стая гусей, неторопливо и совершенно самостоятельно пересекая улицу, преградила ей путь.
«Пш-ш!..» — будто велосипедная шина, проколотая колючкой или гвоздем, зашипел огромный воинственный гусак, предводитель, раскинув, чтоб показаться страшней, большие белые крылья, никак не меньше орлиных по размаху, и далеко вытягивая длинную, как шланг, шею.
— Ладно тебе, воин! Пошел-пошел! — прикрикнула на него Наташа, высматривая на земле хворостину потолще.
Прикрикнула храбро, грубо, властно, однако воспоминание о давнем, детском, знобком страхе перед большим пернатым вожаком коснулось сердца Наташи и заставило его сжаться. Но — только воспоминание. Самого страха теперь не было. Да. Все, все проходит. Ничего не вернуть.
«Пш-ш!..» — презрительно повторил гусь, сложил крылья и двинулся через улицу, неуклюже, как то и приличествует старому мореплавателю, переваливаясь на больших своих перепончатых неправдоподобных лапах.
«Ишь какой важный… толстый! И крылья метра два в размахе, как у орла, а не взлетит — куда ему? На забор разве что, да и то сомнительно — раскормился до невозможности. А осенью, когда первый снежок выпадет, и самого съедят». На какой-то миг Наташе показалось, что вокруг и вправду зима, стужа, снег и гусь замерз. Вот и лапы красные. Как руки у людей на морозе… Наташа тряхнула головой и через минуту, войдя в изрядно запущенный дворик, уже стучала в окошко, стекла в котором были давно не мыты и не отражали поэтому ничего.
— Марья Гавр…
Но не успела Наташа договорить, как ее перебил длинненький, тонкокостный мальчик в маечке и очках, выскочивший на крыльцо с паяльником в руке, с отверткой и какой-то проволокой, которая, упруго сворачиваясь в спираль, браслетом-змейкой обвилась вокруг узкого мальчишеского запястья.
— Чего стучите? Вот же звонок! — Для доказательства высокий мальчик нажал на черную пуговичку-кнопку, и в домике старой учительницы хрипло задребезжало. — А бабушки нет, — сообщил он. — Она в библиотеке сидит.
— В школьной? — Наташины ноздри уловили вкусный запах канифоли.
— Ага… А где ж еще?
Библиотека имелась еще и в новом клубе, вход с другой стороны. Но приезжий, гость, мог и не знать о ней.
— Спасибо, — сказала Наташа.
— А чему вы улыбаетесь? — самолюбиво спросил мальчик.
— Так…
Мальчик нахмурился:
— Что бабушке передать?
— Ничего, спасибо! Я сама к ней зайду.
«Бабушка… Она же бездетная, Капитанская Дочка! А у кого детей нет, у того и внуков не бывает. Родственник? Дальний какой-нибудь…» — предположила Наташа, проникая в вытоптанный школьный двор через пролом в унылом бесконечном заборе — пролом, который существовал всегда: и когда школа числилась еще семилеткой, и когда надстроили этаж и школа превратилась в среднюю, и когда с помпой ввели одиннадцатый класс, и когда, спустя недолгое время, без шума отменили его… «Ох, этот пролом-спаситель!» — оглядываясь, слабо улыбнулась Наташа. На миг она снова почувствовала себя запыхавшейся, растрепанной первоклассницей, опаздывающей к звонку. Почудилось, что вот он, грозный, дребезжит в тишине: З-з-з!..
Во сто крат громче, чем только что у Марьи Гавриловны в домике, за немытыми стеклами. Услышишь его, бывало, издали и — бегом! Только пятки сверкают. А то в класс не пустят. Пролом очень помогал.
