После диспута я предложил перекусить. Мои сотрудники сообразили скудный ленч, быстро разложили на столах несколько подносов с тарелками бутербродов из дефицитной колбасы и сыра, и несколько бутылок водки. Разлили в маленькие разнокалиберные рюмки.
После первой начался галдеж. Появившийся к ленчу автор поэм о святом русском народе с мстительным выражением на худом лице, с редкими сальными волосами на голове, стоя разглагольствовал, размахивая бутербродом:
– Мы ставим великих, всю культуру в золотые рамки. Если бы не было Пушкина, на его месте стоял бы Жуковский, и мы бы заметили в нем столько достоинств, что не замечаем сейчас. А культ Пилсудского в Польше? Не хочет народ видеть его реальным! Это – и у нас. Ни Ленина, ни Бухарина, ни Ельцына не хотим видеть, как есть. Несем на крыльях своей веры в святость. Реакция кризисных эпох на мечтания о стабильности жизни. Образ в золотой рамке – почему он именно в таком виде оказался нужен, выделился? Дело не в нем, не в Пушкине, а в нас. Пушкин гений, так как он нам нравится, а не от того, что великий поэт.
Он дергался невпопад, вызывая ощущение дисгармонии. Мелькали его кажущиеся неопровержимыми афоризмы:
– Трезвая ясность дневного Пушкина… Созерцательный аскетизм Гоголя… Созерцательный эстетизм Тургенева…Православная реакция Достоевского… Буддийское неделание Толстого… Лермонтовская действенность ночного светила, его ницшеанство: не понял христианства, не захотел смириться – и погиб. Метеор, заброшенный из пространств. Воля без действия, без точки опоры, в пустоте.
Я был поражен скорострельностью афористических перечислений классиков. Сальный, как я окрестил его про себя, выпуливал:
– Достоевский понял на эшафоте, что все революции ничего не стоят. Победа или поражение – приводят к эшафоту тех или других.
– Вы за кого? – выкрикнули из дальнего стола. – Непонятно!
В ощущении, что не допили, участники стали пересматривать всю литературу, все, что устоялось за годы и века.
Журналист и критик с изможденным лицом, у которого репрессировали родителей, пьяно выдавал то, что наболело, бросая в лицо сидящему напротив крепенькому, юркому литературному критику из правления Союза писателей:
– Это ваша ведомственная литература, с булгаринской верноподданостью. Константин Симонов полу-лжец. У Горького была ложная идея – о перевоспитании врагов, переделке мира, которая привела его к восхвалению Сталина. Идея фашизма. Подлинная литература видит корни, разрезает ножом реальность, и оттуда – ваш трупный запах.
Юркий критик, сидя за блюдом из бутербродов, не удостоил ответом.
Общий пьяный гул.
– Позор!
– Вы за честь русской литературы не опасайтесь! Опасайтесь за свою!
– Взгляд сквозь литературу искажает реальную жизнь, теряется чувство действительности. Отсюда – замена истории чем-то мессиански-эсхатологическим. Фатальное нежелание вернуться в реальный мир.
Беспорядочные аплодисменты.
Непьющий Гена Чемоданов был серьезен.
– Рухнули престижи. И это больно ударило по психике. Попытки спрятаться в прошлое… Выращены несколько поколений нерелизовавшихся людей. Компромисс – это саморазрушение, посмотрите фильм «Полеты во сне и наяву», там тип инфантильного дилетанта. Советский человек инфантилен, несвободен в предпочтениях и поступках – государству удалось поставить его в жесткую зависимость от себя. Поэтому совок бросается в спекуляцию, когда объявили капитализм. Иной веры теперь нет. Интеллигентом теперь быть невыгодно. Рынок востребует очень узкий спектр способностей. Все мельчает, не видно вариантов. Кризис наметил новые подходы к пониманию себя и окружающего мира.
– Кончай лекцию! – кричали ему.
Задев меня, встал повеселевший Юра Ловчев.
– Пушкин – высшее проявление русской универсальности, в сталинские годы стал бы государственным поэтом. В среде появившихся имперских чиновников, со всемирными установками.
Напившийся Батя трепался, гогоча:
– У Мандельштама и Пастернака было какое-то притягивание к Сталину. Что-то от старого инстинкта – быть, как все.
Со всех сторон кричали:
– Безумие Мандельштама, окаменелость Ахматовой (вас нет! Я в пушкинской эпохе!), – дело рук брадобрея, держащего лезвие у горла.
– Маяковский, с его трагическим сознанием, еще в молодости думал о самоубийстве. Но первый примирился с царями, создал миф о революционном государстве, – это был его курс лечения трагического сознания.
– Нет! – закричал стоящий с другой стороны мордатый поэт-шестидесятник. – Он и футуристы проложили дорогу сталинской диктатуре, так как были антигуманистами! Люди, считавшие, что за революцией высшая правда, что можно не считаться с частным, советские романтики взяли на себя грех. Не отражение бытия, а преображение, вмешательство. В этом смысле соцреализм – наследник авангарда.
