Границы эстетического, – продолжал он запинаясь, – там, где кончается человеческое тело и начинается мертвая материя. В фашизме та же доведенная до предела романтическая идея о преодолении человеческой природы, фантастический сон романтиков. Та же красота чудовищного, до сих пор не переваренная культурой и извергнутая в сферу морали как несъедобное. Табу должно оставаться только в морально-этической сфере, культура же должна от них очиститься.
Странно, что устремления таких людей – как бы мои. Что во мне так желанно отвечает их мыслям? Раньше не понимал, как можно осознавать зло – надо его ненавидеть. Конечно, оно имеет глубину, как и добро! Когда его осознаешь эстетически, тогда оно может быть правдивым. Есть, и во мне, злая сторона души. Как выразить сверхидею зла? Меня привлекает литература как форма восприятия эстетически прекрасного и – ужасного. Только так можно выразить всю полноту жизни. Тем более, когда мир иррационален.
Рок-звезда, худой, с аскетическим лицом, кажущийся исступленным, восстал как святой мученик:
– Занятия искусством становятся обыденностью. Искусство идет в быт! Музыка, кино, новые элементы – компьютерные: видео, виртуальная реальность. То есть аура, как процесс, когда садятся обедать. Как мыться каждый день. Древние японцы все расставляли определенным образом. Через глаз – все в душу идет. Мир должен состоять из единиц, хватит общих идей. Нужно приходить к общим идеям, но через отвержение мешающего жить правильно.
Вскочила на трибуну красивая поэтесса с намечающимися брылями на лице, защищавшая национальные ценности, я видел ее в Доме литераторов. Она ужасалась святотатству коллег:
– Авангард захватил масс-медиа! Готовит глубокий переворот в пользу Аримана, словно вывалили перед вами скользких гадов. Радикальное наступление на естественный человеческий мир и образ человека. Мешает вернуться к христианским идеалам. Пропаганда человеконенавистничества, брань!
– Идет последний и решительный бой за человеческую душу! – кликушествовала она. – Место идеологии марксизма-ленинизма занимает мистический гедонизм, сластолюбие и сладострастие – жестокость. Налицо смена нравственных установок в литературе. Постмодернистский персонаж – ходячая инструкция по безбожной антропологии эпохи конца света. Предрассудок, что истина ограничивает свободу, это взаимосвязано.
Новаторы скептически усмехались. Я не мог представить ее как женщину, не то что влюбиться. Неужели идеология так извращает отношения, даже к противоположному полу? Я тогда думал о проблеме чужого и своего – неприязни староверов к новому, и действительно болеющих за будущее культуры.
Погасил эмоции улыбчивый публицист-эмигрант с маленькой бородкой, приехавший из Америки в освобожденную Россию. Размашисто нарисовал картину литературного процесса, смерти старой литературы. Она всегда боролась с властью, подозревая в ней конкурента. В итоге – осталась без нее. Впервые русский писатель остался один на один с читателем. Ушла цензура, гонения, трибуна, ум, честь и совесть и т. д. Литература перестала быть великой. Старые грехи – политизация, публицистичность, мания правдоискательства – стали не нужны. Треснули литературные очки, сквозь которые общество смотрело на окружающее, нет типов Обломовых, Корчагиных и Иванов Денисовичей. Пути пишущих и читающих разошлись.
Я мысленно аплодировал. Да, мои прошлые вознесения попрало мучительное везение воза моей организации с гроздью сотрудников на плечах. Треснули розовые очки – но что взамен? Мне было страшно, так станешь мизантропом. Как спастись от этого? Как говорил открытый мной мексиканский поэт Октавио Пас, – поэзия – это опыт упразднения современного мира, попытка отменить предрешенный смысл, так как сама она хочет стать последним предназначением жизни, человека.
– Текст лишился протезов, – продолжал улыбчивый публицист-эмигрант. – Исповедь – единственная антитеза вымыслу. Литературная вселенная сжимается до автопортрета. Подменяя внешнюю реальность внутренней, писатель сталкивается с хаосом, который он сознательно отказывается упорядочить. Забота одна – искренность, голая до неприличия. Освобождение от прокрустова ложа жанра, ибо канон – дань вымыслу. Не нужен критерий ценности – откуда ему известно, что на самом деле важно? Приписывать жизни последовательность, начало и конец – значит насилие над жизнью.
История, – плел он словесную вязь, – озабоченная не прогрессом, а комфортом, породила и соответствующую ей нецелеустремленную культуру. Раньше культура противостояла варварству, сейчас – другим культурам. Культур стало много, и ни одной не противостоит истина. Была мечта о конце пути – писатель искал дорогу. Мир лишился утопического эпилога. Сейчас ясно, что то, что есть – лучше того, что будет.
Кто-то из дальнего угла возразил:
– Ю. Лотман говорил, что искусство – это нереализованная история. История не закономерна. Она состоит из выборов. Выбираешь, значит теряешь иные пути. Выбор есть и потеря. Свобода – не осознанная необходимость, иначе – нет выбора, ответственности. А выбор – это и ответственность.
