В помещении караула тюрьмы светилась тусклая лампочка. Свободные от наряда спали. Бодрствовавшие сидели снаружи в накинутых на плечи шинелях. Курили. Лениво разговаривали, утомленные тяжелым днем, однообразными и потому убийственно тяжелыми были все дни.
Кандидат в подофицеры лежал на спине на жесткой кровати. Руки его онемели под головой. Глаза были устремлены в грязный потолок. Мрачные мысли сковали его. Он шесть часов был на заседании. Ноги от долгого стояния отекли, но это еще было ничего. Теперь же у него щемило сердце. Почему он так одинок и беден? Почему вынужден стоять перед распряженными волами в городе у покрытого инеем кубометра краденных из общинного леса дров? Почему обижают его, когда покупают его труд и страх? Почему он испытывает беспросветную нужду? Почему к муке уже с Димитрова дня начинают примешивать смолотую лебеду и кукурузные стебли? Почему во всем доме на девять человек — одна-единственная чашка, в которой несколько кусочков сахара, — для кутьи, когда устраивают поминки или если кто-нибудь из детей заболеет, чтобы подсластить чай из ромашки или липы?
Почему господин Капралов продает на два миллиона скота и за один вечер пропивает у корчмаря Жеко шесть тысяч левов? Он видел, как тот отсчитывал деньги! А он зарабатывает шестьсот левов в месяц и кормит четырех из десяти в доме? Этот доктор в очках говорит что-то о тайнах тех, что воюют на фронтах Востока и теснят немцев на запад. В докторе — обаяние героев из легенд о гайдуцких защитниках, сила тех, которые не стояли смиренно перед пашами. В нем сила стариков, которые показывали раны, полученные восемнадцать лет назад, когда в селе зажгли большой огонь на кургане и сожгли портреты царя.
Солдат прикусил губу. Он чувствовал, что на процессе защищают его самого, его судьбу, его будущее. Ему казалось, что вот он становится рядом с доктором Пеевым, берет часть его вины на себя, как тот радист Эмил, и отвечает председателю суда словами доктора:
— Если и есть у нас предательство, то это предательство дворцовой прогерманской клики, которая предала нацию фашистам. Если это национальное предательство начало катастрофы, то причина ее в основе экономического и государственного строя.
И, словно специально для солдата, доктор усмехается, показывает куда-то в направлении выходной двери и говорит:
— Поэтому голодающие хотят знать причины голода, а им отвечают пулями и нагайками. Поэтому виновники нищеты нашего народа судят теперь коммунистов, тех, кто знает, как залечить раны, каково будущее нации…
Будущее нашего народа мрачно и тревожно. Это беспокоит коммунистов, а также людей из народа с честными мыслями, с правдивыми душами, с искренними сердцами. Тогда, господа, за что меня судить? Меня называют большевистским шпионом. Хорошо, вам нравится эта формулировка: она пугает своей грозностью. Но это не предательство — спасать свой народ посредством разведки от предательства, спасать свою страну от разгрома и национальной катастрофы. Это не шпионаж — охранять с помощью разведки свой народ от платных шпионов, находящихся на службе, которую должны занимать только предельно честные, бескорыстные люди!
Кандидат в подофицеры поднял голову:
— Кто это?
— Спишь, начальство? — заглянул ему в лицо солдат. — Беги, подпоручик зовет тебя.
Подпоручик, сын учителя, был мобилизован еще до войны. Этот юноша, как говорили солдаты, походил на девушку. Он был начитан и замкнут, служил в тюрьме случайно, замещал какого-то подпоручика из кавалерии. Пришел сюда, потому что его ранили на Балканах во время сражения с партизанами.
— Садись, Ильо!
— Слушаюсь, господин подпоручик! — И солдат опустился на стул.
— Ильо, побудешь под арестом этой ночью. А утром не ходи в судебную палату.
Кандидат в подофицеры замер:
— Разрешите спросить, господин подпоручик, почему?
— Генерал Кочо Стоянов видел, как ты глядел на того с усами, Пеева. Приказал убрать тебя из зала суда.
— Первый раз вижу таких людей, господин подпоручик.
— Ты в этом уверен, Ильо? — Офицер предложил сигарету. — Большевизм — отрава для народа, Ильо. Он гонит людей бунтовать ради куска хлеба, проливать кровь из-за того, что существуют рабы, Ильо. Большевизм страшен, потому что хочет отобрать миллионы у миллионеров, Ильо.
Солдат слушал как громом пораженный. Подпоручик говорит точно так же, как и другие офицеры, — против коммунистов, а тебе хочется слушать его еще, еще и еще.
— Я не буду смотреть на господ подсудимых, господин подпоручик. Я буду смотреть только на портрет его величества.
Офицер пожал ему руку:
— Я сообщу, что ты исправился. Разрешаю тебе уйти. Если подведешь меня, пострадаем оба, Ильо.
Солдат лежал, закинув руки за голову. «Да, большевики отнимут миллионы у миллионеров, а раз так, все станут равны. Пусть даже не раздают миллионы. Пусть только дадут человеку возможность иметь хлеб от молотьбы до молотьбы. Пусть будет хотя бы полкилограмма сахара на человека в год. Пусть не будет долгов в записной книжке Желювия, долгов фельдшеру. Не будет недоимок… не будет лесных штрафов…
