всего, именно чтобы не чувствовала себя виноватой, чтоб исчезла натянутость,
чтобы ей было хорошо со мной. Остальное — пустые разговоры, пусть рассуждает
как хочет, мне безразлично. Ей приятно себя оправдывать, ей видится здесь
серьезная нравственная проблема, хочется говорить о ней и хочется, чтобы я
чувствовал свою ответственность, чтоб слушал; хорошо, пусть говорит, буду
слушать. Она такая хорошенькая, когда воодушевится: щеки горят от волнения. Да и
нельзя все же сказать, что для меня тут вовсе нет нравственной проблемы. Не
помню, когда именно, но я ведь писал о своих колебаниях, а разве колебания не
свидетельство нравственных мук?
Но она поразительна. Вдруг умолкла, вся ее воинственность пропала, она
погляделась в зеркало, но не кокетливо, а как бы смеясь над собой, и села на
кровать. «Иди сюда, сядь,— сказала она,— я просто идиотка, трачу время на
разговоры. Я же и без того знаю: ты не как другие, ты совсем особенный. Понимаешь
меня, понимаешь, почему меня по-настоящему мучит вопрос, нравственно я
поступаю или безнравственно». И пришлось солгать. «Конечно, понимаю»,— сказал
я. Но тут она очутилась в моих объятиях, и уже совсем другое было у нас на уме,
старое как мир и вечно юное. Так что теперь я не сомневаюсь, что в решении
нравственных проблем тоже есть своя прелесть.
Трудно поверить, но я не виделся с Анибалем с самого его возвращения из
Бразилии, с начала мая. Вчера он позвонил, и я обрадовался. Мне надо поговорить с
кем-то, кому-то довериться. И только тогда я заметил, что историю с Авельянедой
держу в тайне, никогда ни с кем о ней не говорил. Ничего удивительного. С кем бы я
стал говорить? С детьми? При одной мысли об этом меня в дрожь кидает. С
Вигнале? Представляю себе, как он начал бы лукаво подмигивать, похлопывать
меня по плечу, заговорщически посмеиваться, и сразу делаюсь немым как стена. С
кем-нибудь из сослуживцев? Это поставило бы меня в невыносимо ложное
положение, да и Авельянеде пришлось бы тогда, вне всякого сомнения, уйти из
71
конторы. Но даже если бы она работала в другом месте, у меня все равно не
хватило бы сил рассказывать о себе столь интимные вещи. В конторе друзей не
бывает; есть люди, которых ты видишь ежедневно, которые злятся все вместе или по
одному, острят, смеются, жалуются, ворчат, ругают всю дирекцию в целом и льстят
каждому директору в отдельности. Это зовется сосуществованием, которое только
слепой человек, совсем не видящий ничего вокруг себя, может счесть за дружеские
отношения. Должен признаться, что за многие годы службы Авельянеда — первый
человек, к которому я питаю искреннее чувство. Что до остальных, беда в том, что не
я их выбрал, а обстоятельства привязали нас друг к другу. Что у меня общего с
Муньосом, с Мендесом, с Робледо? Тем не менее мы иногда выпиваем вместе пару
рюмок, шутим, относимся друг к другу вполне благожелательно. На деле же никто
никого не знает, ибо при таких поверхностных отношениях говорят о чем угодно,
только не о том, что существенно, жизненно важно, по-настоящему волнует. Я
думаю, работа не дает нам поговорить друг с другом по душам; работа изо дня в
день, будто молот, стучит и стучит по голове, отравляет, как морфий, как газ.
Случалось, кто-либо из сотрудников (Муньос чаще других) подойдет ко мне, заведет
откровенный разговор. Говорит начистоту, рассказывает о себе, о своей трагедии,
маленькой, постоянной мучительной трагедии, отравляющей жизнь каждого тем
сильнее, чем острей он ощущает свою заурядность. Но всякий раз кто-нибудь
окликнет из-за конторки. И в течение получаса Муньос объясняет просрочившему
платеж клиенту, сколь невыгодна и опасна отсрочка платежей, спорит, даже кричит и,
разумеется, чувствует себя униженным. Возвратясь к моему столу, он смотрит на
меня и молчит. Силится улыбнуться, но углы рта сами собой ползут вниз. Муньос
хватает старый листок со сведениями о реализации, яростно мнет в кулаке, швыряет
в корзину для бумаг. Листок — всего лишь замена: доверие — вот что брошено в
корзину, будто ненужный хлам. Да, работа зажимает рот, уничтожает доверие. Но
кроме того, существует такая вещь, как розыгрыш. Тут все мы большие мастера.
Надо же как-то удовлетворить свой интерес к ближнему, иначе он загнивает где-то
внутри и неожиданно проявляется в виде психозов, истерии или как там еще это
называется. По-дружески интересоваться ближним не хватает мужества и прямоты
(причем не каким-то туманным, безликим ближним из Евангелия, а вот этим, у
которого есть имя и фамилия, вот он сидит за столом, стоящим против моего,
протягивает мне смету доходов и расходов, чтобы я проверил и завизировал), мы
72
сами, по собственной воле отказываемся от дружбы, что ж, будем тогда
насмехаться над ближним, ведь после восьми часов сидения в конторе он так легко
раздражается. К тому же, издеваясь над одним, мы вроде как объединяемся,
сбиваемся в кучу. Сегодня решили разыграть того, завтра этого, послезавтра дойдет
очередь до меня. Жертва молча проклинает своих мучителей, однако вскоре
смиряется, ибо знает, что игра на этом не кончится, ждать недолго, ты сможешь
