— Ну, напрямик так напрямик. К нам в артелю нашу, тебя приняли? Приняли. И без тебя нормально жили не тужили, ну да ладно. Парень толковый, шустрый, не помешает. Тебе мало стало дак ты на верхних насел, на Нагорновских, в школу их охомутал. Они тоже жили не тужили, все нормально было, нет, ты их с уклада сковырнул. Потом Толяна сковырнул, нашего покупщика…
— Так, интересно. Дальше что?
— Далее тебе мало стало — ты в душу полез.
— К кому это я в душу полез?
— Да к нам. Чего ты прошлое бередишь. Натащил детей в школу и теперь нас грехами прошлыми усовестить хотишь.
— Неправда.
— А що неправда. — Вступил в разговор Изынты. — Как есть правда. То я жил на спокое. А теперь совесть мучает.
Я разлил. Мы выпили молча, не чокаясь. Разные мысли крутились у меня в голове.
— Вы это зря, мужики. — Начал я. — Будь я на вашем месте, я бы наверное также себя повел. Мы ведь мужики, самцы. Ну сблудил с девкой, чего такого—то. Подумаешь. А если там какое продолжение — так если девка не настаивает, ничего не говорит, то это её выбор. Или её родни. Таких случаев в мире каждый день сто тысяч. Я же тоже, было дело, под эту забаву подписался. Но не могу сейчас, не могу! Любовь у меня. Потому и попросил вон Петро…
Мужики сосредоточенно молчали. По ним было видно — им есть что возразить. И уж лучше бы они возразили чем вот так молчать. Это молчание просто добивало.
— Я даже не знаю, как бы я действовал, будь на вашем месте. Наверное бы тоже забыл про своего ребенка, что он вообще есть на белом свете и зажил бы…
Мужики еще больше помрачнели.
— Да я ведь просто предложил, не в назидание, а если у кого какой интерес. Из любопытства, так сказать. Приходите—смотрите.
— Знаешь, Витя, я однова как—то в зоопарке был. Из любопытства… — Щетина встал и вышел из—за стола.
— Що—то как—то меня у сон клонит. — Деланно зазевал Изынты. — Вы сидите, а я прилягу.
Изынты было ушел, но потом вернулся. Налил себе полстакана горилки, выпил, закусил салом, отдышался и сказал. — За наш уговор хочу сказать, Витька, щоб без непоняток потом. В общем это… Старый я стал, Витька, для таких делов. Ты уж там сам… А я тебе не помощник.
Петро ушел, уже окончательно, а мы с Полоскаем остались. Вовка только виновато развел руками. Мол, видишь, как оно все брат, получилось. Мы еще выпили, но разговор не шел.
Угрюмое наше застолье тонкой иглой пробил звонкий, в оттяг, клич журавля. Он звенел и летел, куда—то туда, в неведомую даль, вослед вставшей на крыло стае. И, отзвучав здесь, на земле, отлетал в небо и там пронзал собою наливной красный закат и растворялся в нем, как растворяется в мире, постепенно глохнув, колокольный звон.
И также как после звона, становилось вокруг тихо—тихо, как может быть тихо только тогда, когда отзвучала, растаяв, радость беззаботной жизни.
За выходными настали будни, а будни положено проводить в трудах. С утра я колол дрова на зиму, а после обеда помогал Кочуманихе, моей спасительнице, стаскивать в погреб картошку. Таскал не спеша, не надрываясь, аккуратно. А куда спешить. Но Кочуманиха отчего—то вдруг засуетилась и куда—то засобиралась. Сначала она мелко затрясла лапками, заелозила ими по полу, нашаривая раскатывающиеся из под рук картофелины, потом заохала и закряхтела.
Я же, наоборот, отстранившись от суеты, заработал еще более степенно. Каждую картофелину брал, оттирал от самых мелких частиц грязи, оглядывал на предмет соответствия калибра, и, как бы с сомнением кидал в ведро. Не спеша наполнив ведро шел с ним к мешку и обстоятельно ссыпал. После приподнимал мешок, на весу его потрясывал, глядя, как сквозь пробивающиеся через мешковину солнечные лучи клубиться внутри мешка пыль. Затем опускал мешок наземь и стоял в раздумье около — дескать, пора начинать другой мешок или подсыпать еще ведерко.
Всю эту волокиту я устраивал специально, тянул, что называется, резину. С чего вдруг Кочуманихе стало куда—то нужно? Сходила во двор, переговорила о чем—то с соседкой и засобиралась. А ведь ходила, перед этим, по избе, держась за бок и едва волоча ноги. Привздохивала да покряхтывала, кляня погоду, старость и судьбу.
Вот и тянул я специально время, ловя поживу в кочуманихинском нетерпении. В деревне на такие вещи моментально вырабатывается рефлекс. Типа стойки на утиный выводок у хорошей охотничей собаки. Только видишь лишнюю суету, лишние движения и все — тянет тебя туда неумолимой силой, если уж не поучаствовать в событиях, то хоть глянуть на них одним глазком. И это не праздное любопытство и не порочная страсть копаться в чужом белье. Это черта бедной на события деревенской жизни, это дремлющее свойство ума, тяга к новым знаниям и впечатлениям. Осуждать это нельзя. Это нужно понять и принять. Потому что, пожив немного в деревне, сам становишься таким же.
И я, замедлив ход работы, тянул теперь из Кочуманихи жилы, играл на ее нетерпении стараясь выпытать, что же она задумала. Наконец она не выдержала:
— Может завтре картошку—от в голбец доспускам?
— А чё так, баба Груша?
— Дак чё, ничё.
